Элиман исчез не потому, что его обвинили в плагиате, а потому, что у него была несбыточная, недозволенная мечта. Возможно, это чувство горечи побудило его исчезнуть; но я надеюсь, он все же сознавал, что смерть во французской литературе была для него счастьем, если он хотел посвятить себя созданию своего настоящего произведения, то есть такого, какое он должен был создать только для самого себя.

В эти последние дни я принял решение, Файе: я не вернусь во Францию. Во всяком случае, не сейчас. А быть может, и никогда. То, что я по-настоящему должен написать, может быть написано только здесь, поблизости от моего колодца. То, что колодец недостроенный, – метафора моей жизни: это моя внутренняя трагедия, но также и смысл своего будущего. Я должен продолжить копать этот колодец, пока он не достигнет нужной глубины. Продолжить и завершить колодец своего отца. Это не отступление вглубь моего «я», потому что собственное «я» у меня еще не сформировалось. То, что я считал своим «я», на самом деле было скоплением чужеродных организмов. Пора от них избавиться. Я не вернусь в Париж, где нас одной рукой кормят, а другой душат. Для нас этот город – ад, притворяющийся раем. Я останусь здесь, буду писать, учить молодых, создам театральную труппу, буду декламировать на улицах стихи, рассказывать и показывать, что значит быть здесь художником, возможно, буду подыхать с голоду и найду свою смерть, как бездомный щенок на улице, раздавленный реальностью в образе старого драндулета без тормозов; но это случится здесь. Вот почему я всегда буду благодарен тебе за то, что ты дал мне прочитать Элимана.