Так я говорю Хьюго, которого продолжаю называть Золотой рыбкой. Хьюго, который с каждым разом, включая свет и переспрашивая: «Золотая рыбка?», становится все больше и больше похож на Пола. Которому я приказываю укусить меня за плечо, гадая, почувствую ли я боль. Когда же я ее почувствую? Когда зубы прорвут кожу? Нет. Когда они вопьются в кость? Наверное, тоже нет. В любом случае, Хьюго оставляет на мне лишь едва заметные отметины.

– Я же говорил, мне не хочется делать тебе больно, – увещевает меня он.

А я смеюсь. Подумать только, он решил, что может сделать мне больно! Что мне вообще хоть что-то может причинить боль!

Его явно беспокоит рана на моей ноге. Наверное, со стороны она и в самом деле может казаться опасной. Порез стал шире и темнее. Хьюго предлагает обработать чем-нибудь ссадину. И я позволяю ему наложить мне повязку в мастерской. Наблюдаю, как старательно он заматывает бинтом мою лодыжку.

За спиной у него, на верстаке, стоит макет декораций для «Макбета». Только трех пластиковых ведьм больше нет, потому что как-то вечером после репетиции я стащила их и закопала во дворе. Опустилась на колени на влажном газоне. Голыми руками выкопала в земле ямку. Глубокую-глубокую. На самом деле, совсем не обязательно было копать так глубоко. Мне просто нравилось разрывать пальцами землю. И вот теперь от макета осталась только шелуха. Пустая черная коробка. Нарисованное темное небо с серебристыми прожилками. Низко нависшая над землей луна из красной бумаги. Мир «Макбета», из которого он всю пьесу не может выбраться. «Черная пьеса, мисс Фитч». Ничего похожего на радуги и звезды Елены.

– Почему ты его не выбросишь? – спрашиваю я.

Хьюго изумленно смотрит на меня. «Что за вопрос?»

– Потому что его можно будет снова использовать. Нарисовать поверх другие декорации. Я стараюсь по возможности беречь вещи.

Говоря все это, он не улыбается. Потому что бинтует мне ногу. Пытается сберечь меня.

– По-моему, его нужно сжечь, – заявляю я.

– А по-моему, тебе нужно наложить швы, – парирует он.

* * *

Вторая наша загвоздка – это Элли. Не пойми меня неправильно, Грейс. Она прекрасна, прямо блистает на сцене. Играет даже талантливее, чем раньше, вероятно, потому что Тревор ее бросил. Снова переключился на другую – вот уж истинный Бертрам. Каждый день они с Брианой вместе приходят в театр и вместе уходят после репетиции. Он идет медленно, чтобы она за ним поспевала. А она тяжело виснет на его руке, опираясь на нее, как на костыль. Тревор волочит ее на себе, как воспитанный англичанин на деревенских танцах, вынужденный пригласить на тур вальса дебютантку. На Элли он смотреть не осмеливается, как и Бриана, все еще таскающая на репетиции ее бутылку для воды. Зато я замечаю, как смотрит на них Элли, и всей кожей ощущаю ее боль. Глаза у нее всегда красные. Лицо бледное и изможденное. Какая же она тоненькая в своем алом платье и плаще в тон – костюм, который мы вместе выбрали для сцены, где Елена восстает из мертвых. «Хочу, чтобы зрители мгновенно поняли, как она хороша, – объясняла я художнику по костюмам, руководителю костюмерного цеха. – Хочу, чтобы она сияла, как солнце».