«А Грейс сказала, вид у нее должен быть несчастный».

Тут, Грейс, я снова улыбнулась, вспоминая, сколько раз мы с тобой спорили, не сходились во мнениях по поводу образа Елены. Как же мне в то мгновение тебя не хватало. Правда! Но, разумеется, тебе сейчас нужен отдых.

«Что ж, Грейс тут нет, не так ли? К тому же мы с ней еще раз обсудили этот момент и приняли другое решение». Я подумала, Грейс, что в данном случае лучше будет солгать студентам, чем обрушить на них грязную правду. Уверена, ты бы меня поняла.

К счастью, теперь у нас полное согласие. Вид у Елены должен быть ослепительный. И внушительный.

Когда Елена – то есть Элли – впервые примерила это платье, у меня дух захватило. А у меня в последнее время никогда его не захватывает. Знаешь, Грейс, если бы ты ее увидела, у тебя бы тоже перехватило дыхание.

«О, Елена, – ахнула я. – Какая ты красивая!»

А Елена глянула на себя в зеркало и расплакалась. Наверное, преображение слишком сильно ее потрясло. Да и как иначе? Она ведь так долго жила в тени. Но потом она все рыдала и рыдала. Как по мне, слишком уж горько. Мне даже захотелось приказать ей успокоиться.

Конечно, все эти эмоции только помогут Элли точнее сыграть свою роль. Какая же чудная из нее получилась Елена! Веришь ли, Грейс, когда она произносит со сцены: «Все хорошо, что хорошо кончается, – наперекор судьбе», меня бросает в дрожь. Я так ей и говорю постоянно: «Элли, меня от тебя в дрожь бросает».

Так в чем же проблема, Грейс? В том, что все это ее выматывает. Она постоянно убегает в туалет, вероятно, чтобы выплакаться. Осекается на полуслове и озирается, как потерянная.

Во время последнего прогона я подсказываю Элли ее реплику, но она не повторяет за мной. Наоборот, смотрит так, будто я несу абракадабру.

– Элли, тебе снова подсказать?

А она все молча глядит, как будто не понимает, кто я такая.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

Тут она меняется в лице. И негромко спрашивает:

– Миранда, могу я с вами поговорить?

Поверишь ли, я сразу понимаю, о чем пойдет речь. Сколько же раз я оттаскивала их от края за все эти годы? Сколько слез вытерла с их щек? Сколько раз твердила им, задыхающимся: «Дыши, просто дыши, моя дорогая (или дорогой)». Смотрела, как вздымаются их хрупкие грудные клетки. А потом добавляла: «Ну вот. Теперь говори». И они рассказывали. Поверяли мне свои депрессии, приступы тревоги, неудачи, жаловались на травящих их однокурсников, на не способных понять родителей, оплакивали умерших бабушек и собак. Запинались, опускали глаза в пол, затем снова поднимали. Набирали в грудь побольше воздуха. Выстирать. Прополоскать. Повторить. И каждый раз кончалось все это одинаково: «Мисс Фитч, сомневаюсь, что после всего этого я смогу играть. Смогу выйти на сцену».