– А Ленин? Он же вождь, революционер.

– А что – Ленин? У Володи Ульянова отец месяцами дома не появлялся. Все ездил с инспекциями народных училищ, занимался крестьянским просвещением. Благородно? Да! Но это было для него важнее воспитания своих детей! Есть такая порода людей: вечные командировочные, ратующие за большое дело. Любители помогать дальнему, забывая ближних.

– У меня тоже в семье… Папка бросил, – неожиданно для себя сказал Монгол. – Алименты не платил. Теперь в бегах.

Иван Петрович неуклюже расплылся по скамейке, сорвал с ближайшего лаврового куста жесткий ярко-зеленый листок, задумчиво пожевал его.

– Это видно. Забудь.

– Я и так его почти не помню.

– Не, не это. Забудь то, что я говорил. Про все эти традиции, про Домострой… Это истории для профанов. Жизнь – она как слоеный пирог. Была бы у тебя нормальная семья, – ты б дома сидел, пироги жевал, да маму с папой слушал. И ничего интересного в своей жизни не увидел. Так радуйся! Тобой руководят не семья, не традиции, – само Провидение дарит тебе опыт! Судьба – твой собственный наставник, она учит тебя по-настоящему – быть. Она раздает щедро, но только тем, кто не боится брать. Запомни: историю делают не маменькины сынки, а люди отвергнутые, часто выброшенные на обочину… Мы вообще плохо знаем свою историю. На самом деле история – это субстанция, у которой два состояния: твердое и газообразное. В твердом виде она содержится в учебниках. Но если люди плохо учат ее, то она приходит в газообразном виде. И висит над ними едким ипритовым облаком, пока не рассеется… Вот тот же Ленин… Папку не видел, а какой глыбой оказался. Над собой работал…

– Работал-работал и на мавзолей заработал! – хихикнул Монгол.

– На мавзолей!!! – Иван Петрович будто услышал откровение. Его выпуклые глаза помутнели. Он вдруг нагнулся, попытавшись снять ботинок, но не справился с ним, и только выронил сигарету.

– Эх! – откинувшись на спинку скамейки, он закатил глаза. – Ну почему я не родился в Древнем Египте! У них была удивительная чуткость к порядку. Их общественный камертон верно оценивал бесконечно важную роль сакрального. Вся их жизнь была исполнена глубочайшего символизма и одновременно – смысла, потому что в идеале смысл и символ тождественны. Они понимали самую суть бытия! Они были воинами духа, несущими свою вечную службу на страже порядка в этом безумном океане хаоса.

– Ну ты завернул, Петрович! – восхитился Монгол. Он любил такие речи.

– Да-да! Египтяне умели молчать. Они знали, что есть два искушения – переменами и стабильностью. Перемены всегда связаны с аскезой, с физикой. С трудностями перелома эпох. Но куда тяжелее переносить неизменность. Это пытка самой вечностью. День за днем одинаково ползет солнце, чертит век за веком одни и те же тени, и ничего нового вокруг. Но они были мудры! Они хранили этот порядок, не поддаваясь искушению перемен, они уподобились вечному солнцу. Перемены всегда шумят, как торговки на базаре, они не оставляют после себя ничего, кроме суеты, раздражения и простатита. Египтяне умели молчать, как ночное небо. Они знали, что только молчанием можно победить века. Тишина и неизменность закона останавливает время, превращает в ничто его песочный ручей. А ведь только остановив время, можно приоткрыть завесу тайны Сущего, можно понять все. Мне кажется, что именно от египтян я унаследовал свое умение читать по лицам. С каких-то пор они стали для меня открытой книгой. Глаза, – в них все сказано.