Он вздохнул, широко развел руки, обнял спутников.

– Во-от так пожить, чтобы наотмашь, чтобы ни о чем не парясь. И я так думал, что поживу, но не получается. Не радостно на душе. Муть какая-то и тоска зеленая за всем за этим. Страшно, понимаешь, и не оттого, что боишься кого-то. Когда кого-то боишься, тогда проще порешать, тогда все понятно. А тут – как развели тебя на что-то дорогое, на душу, на мать, а как вернуть – не знаешь. Вначале я думал, что все будет по-старому, только я при бабле. Ну, будто клад нашел, а все вокруг – такое же, как и раньше. А потом вдруг понял, что твой клад всем нужен, и чтобы быть на уровне, за бабки нужно драться. И ты меняешься, – постепенно так, незаметно. По головам лезешь, становишься жестче, конкретнее. Иначе пропал, иначе затопчут… На тебе такой панцирь уже, кора. Там через знакомого переступил, там кинул, там подставил. Там друга не выручил, потому что он вроде бы уже и не друг, а конкурент… А потом – глядь, а его и в живых уже нету. А ты живешь вроде, а по сути давишь себя, как клопа, но задавить не можешь, – только вонь одна и кровь. И вот оно – твое бабло. Зачем оно тебе? Для счастья. А счастья – нет! По всем раскладам оно должно быть, а его нет. Нет! Нет этого гребаного, вонючего, подлого счастья, пропади оно пропадом!

Степан махнул рукой, сплюнул, туманно посмотрел вокруг.

– Почему его нет? Я долго думал, почему, и понял. Потому что все, что я могу купить, – оно ведь и так мое. Я просто меняю его на бумажки. Для радости вкалывать нужно. А как тут вкалывать, если я по миру как по своему музею хожу. На даче картошку копать? А зачем? Я же просто руку протягиваю и беру. Но только хвать… А оно сразу ненужным становится. Деньги – это же такая штука… Такая сила… Это же наши мечты, это наши исполненные желания! Но они теперь не в кайф, пацаны, желания не в кайф стали. Такой вот заколдованный круг. Материальное я меняю на материальное, а тоска-то, – он постучал себя в сердце, – она-то вот здесь. Ее не купить, не пропить. Я уже ничего не чувствую, я как душевномертвый. Вот только жжет в груди иногда так, как будто кишки на руку наматывают. Я выпью иногда, и фотографии старые смотрю. Пацаны со двора, одноклассники. На их улыбки смотрю, на глаза их чистые, и мне хорошо становится. А потом – бац! Как же я еще живу? Это же конец! Дальше – все, нет жизни. Запрещающий знак «Конец дороги». А наутро – глядь, живой вроде. Хотя на самом деле… Я просто ноги переставляю во времени.

А тут вы такие плывете, навстречу. Правильные, без всего этого… Как у вас тут говорят, майна. Светлые. Живете без денег. И вас не мучает вся эта невыносимая легкость кошелька. Песни поете какие-то свои дурацкие, про справедливость. И с вами мне вроде как хорошо и просто. Такая вот ситуация на фронтах.