К вечеру проснулся Монгол, подошел к костру, уныло разбавив сок горячим чаем.

– Чего грустишь? – спросил его Веня.

– Грустно потому шо.

– Понимаю, – горестно вздохнул Веня, – дела амурные. Но я тебе один способ подскажу. Если хочешь закадрить хиппушку, закати глаза и скажи волшебное слово.

– Какое?

– Кали-Юга.

– Это что?

– Индусы считают, что мы живем в эпоху Кали-Юги. Раньше были другие эпохи, когда жилось и жирно, и духовно. А теперь все стало плохо, потому что миром управляет злая богиня Кали. Но если ты вздохнешь рядом с ней, и скажешь: Кали-Юга, сестренка, – то она твоя.

Монгол не ответил.

– Я, кстати, Кали-Югу не отрицаю. Может, поэтому от женщин одно зло. – Веня по-турецки уселся у костра, глядя в огонь. – Ну, конечно, мама – это полбеды. Но вторые, основные полбеды – это все-таки жена. Ты, вот, например, скажешь ей слово. А она обязательно найдет в нем какую-то дрянь, о которой ты и не подозревал. Ты начинаешь ей объяснять, а выходит, что оправдываешься. Или, вот, к примеру, такой важный вопрос, как прием пищи. Все знают, каким образом идет путь к мужскому сердцу. А в жизни я говорю: «Маш, я голодный». А она мне: «Да как же! Ты же поел». – «Когда? Я еще не ел ничего». – «Да что ж ты обманываешь? Ты ж с утра банан съел!» Представляешь?! Банан! Нет, я многое могу понять, я человек понятливый. Но так же нельзя!

Монгол улыбнулся.

– А покупки? Идешь с женщиной на базар, – еды бери на неделю. Можно сгинуть там, на базаре. Или вот кино. У нас фильм один шел, драма. Я говорю: «Тебе драм в жизни мало?» А она: «Все говорят, что хорошая, пойду и все!» Ну ладно, я уже билеты купил. И тут она: «Не, я не пойду. Я же должна накраситься. Если драма хорошая, то я расплачусь. А если расплачусь, то тушь потечет!»

Сейчас вроде смешно, а тогда… А вот как-то раз, встали утром. Она на меня косо так смотрит. На вопросы не отвечает. Целый день дуется, срывается по пустякам. К вечеру я не выдержал. «Да что с тобой такое?» – говорю. А она: «Ты мне во сне изменял».

У костра засмеялись.

– И поэтому ушел? – спросил Монгол.

– Да нет, конечно, – отмахнулся Веня. – Из-за такого не уходят. Но ощутите творческий размах!

– Может, сон в руку? – спросил Глеб.

– Или вот еще. Соседи у нас были сверху, Смирновы. Они тоже в Израиль собирались. Мама мне как-то говорит: «Веня, Смирновы едут, и нам в Израиль пора». А я ей: «Мама, кому в Израиле нужны мои шедевры? Смирновым? Так я им могу их еще здесь продать, в полцены…» Так вот, Смирновы.

Ругались мы с ними часто, потому что Иосиф Абрамович днем спал, а по ночам тихонько работал сапожником. А когда у тебя сосед сверху – ночной сапожник, это не только грустно, это пагубно отражается на печени. Пару раз мы органы вызывали, но вы же знаете нашу гуманную милицию! И вот однажды ночью жена не выдержала и пошла к ним наверх. Ну, думаю, все! Отгулял Иосиф Абрамович свое, и в Израиль больше не поедет. Прислушался я, а там тишина такая стоит, гробовая. Полчаса, час. Ну, думаю: наверное у Иосифа Абрамыча сердце заболело, валерьянку пьет. Наконец, возвращается, довольная. «Маша, чего так долго?» – «Я с ними поругалась, конечно, а заодно их кошке коготки подрезала».