– Благослови, владыко! – заунывно протянул один из монахов.

– Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков! – заревел трубой длинно, почти по слогам, отец Леонид.

Монгол стоял тут же, справа у двери. Погруженный в себя, он едва уловимо шевелил губами.

«Ишь, какой молитвенник. Профи», – едко подумал Том, и в который раз поймал себя на мысли, как легко изменился Монгол, как вписался в монастырский ландшафт. Он уже совсем заправски крестился, уже уверенно клал поясные поклоны. Он стал глубже, основательнее, будто питаясь монастырскими соками.

Просто стоять было неинтересно, и со скуки Том разглядывал храм. Рядом, на подсвечнике тихо потрескивали, гнулись от жара свечи. Монахи однообразно пели какие-то протяжные песни, смысл которых почти не доходил до его сознания. Поначалу он пытался разобрать слова молитв, любуясь первыми солнечными лучами, в которых крутились клубы дыма от ладана, но вдруг улетел мыслями куда-то домой, на свою дачу, на озеро с веселой соседской детворой, и на миг ему показалось, что он даже задремал. К реальности его вернул отец Никита. Он вынес какую-то книгу и перекрестил ею присутствующих. Некоторые молитвы он читал совсем походя, скороговоркой, другие громко и медленно, перебирая слова, будто четки. Подходя поближе к иконам, он словно разговаривал со святыми витиеватым церковнославянским языком.

Время тянулось медленно, вязко. Том вдруг понял, что стоять стало совсем невыносимо: ноги налились горячим свинцом, а спину будто нагрузили камнями. Он резко, непоправимо устал, и все, что ему хотелось, – это немедленно выйти, нет – выскочить отсюда.

– Марфа же, – читал отец Марк, – заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее.

Том взглянул по сторонам. Было похоже, что такая внезапная усталость мучила только его, и от этого стало почему-то обидно. Он постоял еще немного, пытаясь пересилить себя, но к боли в ногах теперь добавилось раздражение, которое неожиданно накрыло его жаркой стремительной волной. Он вдруг невероятно разозлился – то ли на себя, то ли на весь, такой несправедливый к нему, мир. Не понимая, что с ним происходит, и одновременно не решаясь выйти, он переступал с ноги на ногу; тело взмокло, неровно затарахтело сердце.

«Как они тут, часами?» – Ему вдруг показалось, что он умер, что съеден каким-то огромным существом, гигантской рыбой, а стены этого небольшого деревянного храма – ее тесные ребра, которые давят его со всех сторон. Стало совсем душно.