– Пожалуй, мне следует обсудить это с абой.

Я попытался изобразить спокойное безразличие.

– Не понимаю, о чем тут говорить.

Она ничего не сказала. Еще раз перечитала приглашение.

– Аба считает ненужным все, кроме Гемары. – Я гнул свое.

Мама подняла глаза от приглашения и посмотрела на меня с несвойственным ей раздражением.

– Ари. Не смейся над ним.

– Я не смеюсь.

– Тогда о чем ты говоришь?

– Я говорю о том, – после неловкой паузы ответил я, – что он жалеет об отъезде из Бруклина. Он не хочет другой жизни, и ты знаешь это лучше меня.

Мама обвела взглядом гостиную, стараясь не встречаться глазами со мной. Посмотрела на наши полки с сефарим[192]. На семейные фотографии в рамках. На диваны, пыльные абажуры, ненужные шаббатние ботинки, разнообразные книги по самопомощи, которые она обожала, на брошенные очки для чтения, одинокий вязаный кардиган в ромбах. Она устало глядела на все эти вещи, в сумме образующие семью.

– Има, тебе ведь нравится здесь? – Я специально задел ее за живое.

– Ну конечно, мне нравится здесь…

– А знаешь почему?

Она нахмурилась:

– Скажи мне, Арье, раз уж ты все понимаешь.

У меня в кармане зажужжал телефон. Мы оба притворились, будто не слышим.

– Потому что мы не такие, как он, мы другой породы. Мы приспосабливаемся. Мы стараемся разобраться, что тут и как. А он… в нем нет того, что есть в нас.

В ее глазах мелькнул испуг признания, но тут же растворился в пустоте.

– Я не думал…