Эван швырнул козленка в ущелье. Бесконечное падение, крик козленка, облачко гравия. Дрожа, я приблизился к обрыву, силился разглядеть останки, но дождь обратился в лед, ночь всей своей тяжестью пала мне на хребет, крики Амира превратились во что-то далекое, нечеловеческое. Я пошатнулся, в глазах потемнело, Ноах схватил меня, и я не упал. А потом вновь явились горы, пульсируя яркими красками: фиолетово-синий, искры киновари, вспышки лазури. Мир поменял очертания, растаял в скользящих лучах, звонкий грохот разрывал мои барабанные перепонки, дни удлинялись, рушились, жизнь со скрипом катила без нас.

* * *

Рабби Глик любил повторять: Тора раскрывается тематически, не хронологически. Так проще передать то, что было дальше. События той ночи разворачивались нелинейно, логически, в четких отрезках времени. И снятся они – часто, и я всегда просыпаюсь в поту – именно в той последовательности, в какой я их переживал, в обрывках воспоминаний: запах костра, нескончаемый дождь, кровь во рту, треск дров. А потом я пробуждаюсь, сменив один кошмар на другой.

Вихрь прекратился, и я очутился в месте из чистого мрамора.

– Где я? – крикнул я, и вокруг зазвенело эхо. Насколько хватало глаз тянулся мраморный пол, диагональный узор из блестящих черных и белых плит, вдаль уходил ряд деревянных столов, как в читальном зале, расставленных на одинаковом расстоянии друг от друга. Ни стен, ни потолка.

Эван вышел из тени – постаревший, растрепанный, в лохмотьях. На голове венок из листьев. Руки в выцветших красных брызгах.

– Мы здесь.

Ослепительный свет. Блестки перед глазами. Я поспешно заморгал. Они не исчезли.

– Где – здесь?

– В центре земли. – Эван стремительно ушел вперед и скрылся из виду.

Я обернулся, высматривая остальных. Великолепный Ноах в пурпурной мантии вытянулся во весь рост, волосы – намного длиннее, чем были, – завязаны в узел. Озаренный белым светом Амир – борода гуще прежнего – сидел на полу, подперев щеки руками.

– А Оливер? – спросил я.

Ноах указал мне за спину. Оливер – залитый радужным светом, в треснувших пополам очках, волосы, обычно уложенные гелем, растрепаны – гляделся в серебряное зеркало высотой десять футов, покрытое пылью, в узорчатой раме. По верхнему краю рамы чернела резная надпись: “ПРИВЕДИ СЕБЯ В ПОРЯДОК В ПРИХОЖЕЙ, ЧТОБЫ СМОГ ТЫ ВОЙТИ В ЗАЛ”[294]. С нижнего края виднелся странный сапфировый символ – над закорючкой обыкновенной запятой висела другая, перевернутая в обратную сторону. Я догадался, что это буквы иврита – два йуда, один лицевой стороной кверху, другой вверх тормашками, или алеф, у которого стерли основание, лишив его верх и низ материальной оболочки.