– Нет, – ответил я. – Скорее, наоборот.
Шимон посмотрел на сына.
– И когда ты… перестал?[320]
– Трудно ответить на твой вопрос.
– Но что с тобой случилось?
– То, о чем я стараюсь забыть, – тише произнес я.
– Как думаешь… (Йосси нетерпеливо тянул отца за штанину.) Как думаешь, ты еще вернешься?
Я всмотрелся в лицо сына моего старейшего друга и, помолчав, ответил:
– Да, конечно. – И тут же осознал, что это правда. Всегда было правдой. – Вернусь.
Мы обнялись на прощанье. Я провожал Шимона взглядом: он подхватил Йосси на руки, чмокнул в щеку. Когда мы с ним попрощались в прошлый раз, я бежал, как всегда и хотел, а он остался здесь. За эти годы Шимон Леви открыл неистощимую мечту: семья и община, вера и культура, стабильность и доброта, порядок и глубина, смелость жить, как могли бы все мы, если бы умели в каждом дне чувствовать вечность, освободились бы от страстей, довольствовались бесконечным стремлением к идеалу. Я же отправился бродить по мокрым улицам, глядя на мир вокруг и сознавая, как чудовищно быть одному. Гиллель[321] предупреждал, что отрываться от общины опасно, но Гиллель не прожил мою жизнь. Вновь пошел дождь. Я решил вернуться в метро.
* * *
За последние семь лет мы с Эваном не общались ни разу. Время от времени я подумывал, не послать ли ему имейл – сочиненный, когда снотворное, вопреки обыкновению, не помогало, – но поутру удалял всё. Я писал не потому что скучал, или жалел его, или мне было что сказать. Я писал ему, потому что понимал: Эван такой же, как я, – или, скорее, я как Эван. Амир и Оливер нашли счастье; подозреваю, что Эван единственный, кто страдает, как я. Поэтому я ощутил тайное извращенное удовольствие, получив на прошлой неделе следующее письмо:
Иден, Я слышал, ты будешь на северо-востоке. Может, захочешь встретиться со мной. Кажется, нам нужно многое сказать друг другу. Э. С.
К письму прилагалась фотография нас пятерых. Не помню, когда именно ее сделали, хотя у меня такое чувство, что на дне рождения Реми, поскольку мы все в темных костюмах. Настоящая реликвия. В центре Ноах, выше нас всех, красивый, с ослепительной улыбкой, его белокурые волосы – самая яркая часть снимка. Одной рукой Ноах обнимает за плечи Амира, тот кривит губы в лукавой полуулыбке, а другой – Оливера, невысокого, ухоженного, с вызывающе вздернутым подбородком. С правого края Эван, без улыбки, волосы уложены гелем, темные глаза смотрят проницательно. Слева, как будто лишний, стою я с неловкой улыбкой и явно чувствую себя не в своей тарелке. На обороте нацарапана строчка из Еврипида: “Ужасно этого желать… но ужасно и не желать”.