Эван кивнул, черты его лица расплылись под тяжестью безграничной печали, доходившей до исступления.

– Она была беременна.

Его слова зависли без чувств над макетом Храма. У меня заныл лоб. Наш первый поцелуй, я несу ее туфли, ее слезы на моей шее. Я обнимаю ее в спальне, боясь пошевелиться, приоткрываю глаз, чтобы убедиться, что все взаправду. Я стремлюсь соответствовать ей, меня выворачивает; вычурный бред, надежда, что отныне я полон, я здоров, я счастлив. Она не моя, и, если честно, мы никогда толком не были вместе – случайные ночи, меняющиеся сны, мгновения, оканчивающиеся слишком быстро. София Винтер никогда мне не принадлежала.

– Нет, но я… – Я обхватил руками голову. Не далее как год назад я был одержим трагическим величием. С тех пор я повидал, как отнимают жизнь, как скорбь охватывает всех и не проходит. С того самого дня, как я выучился читать, больше всего мне не хотелось сдаваться мелочности моего существования. Теперь я презирал себя за такое желание. Теперь я отдал бы все, лишь бы вкусить напоследок той мелочности. – То есть все это время… но как же ребенок?

– У нее есть мечты, Иден. Джульярд, медицинский колледж, Карнеги-холл. Если бы она оставила его, ей пришлось бы от всего этого отказаться. Но после всего, что со мной было, я… я хотел его. Очень. И я… это нас и сгубило, теперь-то я понимаю. Это сгубило нас и в каком-то смысле, наверное, сгубило всех.

И не успели мы с Амиром ему помешать, как Эван поднес зажигалку к покрову; тот съежился за считаные секунды. Эван двинулся к алтарю, ярко-рыжее пламя стремительно распространялось. Амир бросился на Эвана, пытаясь отобрать зажигалку, но Эван с неожиданной жестокостью отшвырнул его, Амир рухнул во внутренний двор, расплющив его. Когда я помог ему подняться, Кодеш ха-Кодашим исчез без следа. Эван пнул хейхал, и горящие обломки дерева полетели в кусты.

Мы смотрели, как горит Храм. Ветер перенес пламя с кустов на пальмы, кучи мусора, парты. Я представил Иерусалим в осаде, Тит полосует покровы, на ступенях святилища бурлит, пузырится кровь. Эван как-то сказал на занятии, что любая красота должна прятаться под маской уродства. (“Смотрите-ка, Фридрих Старк, – объявил тогда Амир, насмешив даже рабби Блума, – у нас появился новый философ!”) Почему-то сейчас мне вспомнилось именно это.

Амир забрасывал горящие парты землей. Но пламя, усиленное бензином, уже прыгнуло на самый верх груды и подбиралось к школе. Я ринулся в кусты, принялся затаптывать искры, опалил джинсы. Под моими кроссовками валялась полуобгоревшая карточка, оторванная от стены Храма: “Такой же ты была, когда впервые тебя я встретил. Три зимы седые”[309]. Эван стоял на остатках внешнего двора, пламя доходило ему до пояса, под ногами его тлели угли Иерусалима.