* * *

Мы встретились в тихом баре неподалеку от Юнион-сквер. Кроме нас, там не было ни души. Он пришел раньше меня и выбрал столик в глубине. Я едва узнал его. Он отрастил волосы до плеч и густую бороду – такую отпускают в трауре, она почти целиком закрывала шрам, виднелся лишь краешек под глазом. Кожа его была в ужасном состоянии, он казался намного старше своих лет. К столику он прислонил трость; у него подрагивали пальцы – очевидно, нервный тик. Он заметил меня, лишь когда я уселся напротив.

Мы долго смотрели друг на друга и не говорили ни слова. Он не протянул мне руку, и я обрадовался, поскольку сомневался, что ответил бы на пожатие. Наконец он улыбнулся – грустная усталая улыбка – и откашлялся.

– Ты еще пьешь виски?

Я кивнул.

Прихрамывая, он направился к барной стойке, вернулся с двумя стаканами.

– Я угощаю. – Он протянул мне виски.

– Что тебе нужно?

Он несколько раз моргнул. Мне показалось, он это не контролирует.

– Да уж, Иден, ты никогда не умел вести светские беседы.

– Как и ты.

Он поставил стакан.

– Мне вообще-то не надо бы пить. Желудок ни к черту. Так и не оправился с тех самых пор. – Я понял, что он имеет в виду, как бросился в огонь.

– А я подумал, ты опять в рехабе.

Очередная улыбка, проникнутая ненавистью к себе.

– Хватит с меня рехабов.

– Расскажи, как было в тюрьме?

– В тюрьме было… трудно. Тюрьма исключительно безрадостное место.

– А потом? Где ты был потом?

– Ты не читаешь газеты, как весь Зайон-Хиллс?