– Согласен, конечно.

– Как ты справляешься с одиночеством? – Он качнул стакан. – Может, тебе все-таки стоит жениться на ней.

Я отвернулся.

– Пардон?

– Просто для меня страшнее всего, даже после того, что я пережил за эти годы… – он устремил на меня сокрушенный взгляд, – ощущение нравственного одиночества. Я всю жизнь не могу избавиться от него.

Я допил виски, скрестил ноги. И приготовился задать вопрос, над которым раздумывал – в той или иной степени – последние семь лет. Порой мне на время удавалось предать его забвению, хоть я и сознавал, что этот вопрос – неважно, правильный или нет, осмысленный или нет, – определяет мое бытие. И сейчас, собираясь его высказать, я обнаружил, что у меня язык не поворачивается произнести эту фразу.

– Если бы этого не случилось, – медленно, с трудом подбирая слова, проговорил я, – как думаешь, чем бы все кончилось, если бы жизнь… шла своим чередом.

– Своим чередом? – Эван сочувственно улыбнулся, отпил виски. – Неужели ты – именно ты – действительно веришь, что можно жить без божественного вмешательства?

– Нет, – ответил я, – но я верю, что можно жить без того, что ты натворил.

Я задумался о том, что давно потерял. О той витой лестнице, о том, как выглядит гроб, когда его опускают в землю, о гранате, что истекал кровью в моей руке. Я подумал, что сейчас, когда я один и способен отказаться от своего права по рождению, я ощущаю себя больше евреем, чем некогда в Бруклине и Зайон-Хиллсе. Я думал о том, что для выживания необходимо найти то, что целиком завладеет умом, и все прочее станет неважным. Я думал о том, что скорбь в итоге, пожалуй, и возвышает душу, если убедить себя: коль скоро ты не подвержен страстям, то не стоишь и пережитого. Я думал о том, что никому полностью не удается оправиться от того, что некогда его ранило. Я думал о том, что памяти человеческой свойственно придавать событиям больший смысл, чем они имели в действительности. Я думал о том, что некоторые находят Бога, стремясь Его потерять, тогда как другие теряют Бога, пытаясь Его найти.

– Ари, – тонким голосом произнес Эван, – ты скучаешь по этому? – Он достал сигарету, но не зажег. Мне впервые за много лет захотелось напиться, но я не притронулся к виски, оставшемуся в стакане. Во мне давно что-то умерло, но лишь сейчас я остро это ощутил.

– Я не хочу об этом говорить, – сказал я.

– По этой ясности, по осознанию, что смотришь на самую прекрасную вещь, какую нам или кому бы то ни было суждено увидеть, по этому ощущению… божественного опьянения? – Он вынул изо рта незажженную сигарету, сунул в карман. – Вот что это было, Иден. Божественное опьянение.