– Признаться, не читаю.

– Потом я был в психушке, – ответил он. – Тоже довольно неприятно.

Я медленно крутил стакан. Это вращение отчего-то меня успокаивало – может быть, потому, что напоминало, что и я, по сути, заперт в моем собственном мире, том, который существует отдельно от мира Эвана, и этой встрече не умалить того факта, что я вправе распоряжаться собою.

– Ты… сумасшедший?

Он откинулся на спинку стула, еле заметно поморщился, переменил позу.

– Кажется, некоторые люди в моей жизни так и думают.

– А что думаешь ты?

– Я скажу, что мы все немного рехнулись.

– Что ты делаешь в Нью-Йорке? – спросил я.

– Так, проездом, – ответил он. – Я здесь не живу.

Мы молча выпили. Я отчего-то вспомнил, что в последний раз мы с ним выпивали на том катере.

– Ты с кем-нибудь общаешься? – спросил он наконец. – С Оливером?

Я хохотнул. Вскоре после школы Оливер на полгода уехал в Израиль, путешествовать по какой-то программе, но вскоре ее забросил и поступил в бейт-мидраш в Хар-Нофе[322]. Женился на племяннице своего ребе и в Америку не вернулся. У него подрастают дети, он преподает в хедере. Зрение его так и не восстановилось. Он носит темные очки с толстыми стеклами и откликается на имя Элиягу Элиша – так его зовут на иврите. Иногда, поздно вечером, я думаю, что мы с Оливером обменялись жизнями. И он, как Шимон, вытянул лучший жребий.

– С Оливером – нет, только с Амиром, – сказал я. – Хотя в последнее время все реже и реже.

– Он, кажется, учится в медицинском?

– Недавно окончил, – ответил я. – Он же прошел программу колледжа за три года.

– Ну еще бы. – Эван прикусил ноготь, но тут же убрал руку. – Я слышал, он женится.

– Да.

– Молодец. Он всегда умел приспосабливаться.

– Он оказался лучшим из нас, – сказал я. – По крайней мере, после Ноаха.