Папа сидит со своим пивом под австралийским солнышком, на голове кепка с логотипом его собственной марки одежды, он улыбается в телекамеры, и морщинистая улыбка напоминает волчий оскал.
Папа закатывает глаза и снова улыбается, он вставил новые зубы – крупные, белые, в вечернем свете у него вид заправской голливудской звезды в годах, спонсорское пиво он держит этикеткой к камере.
Меня передергивает, я смотрю вверх. Под ягодицами шершавый камень, гравий норовит впиться между них, мошонка окоченела, пальцев ног тоже не чувствую. После нескольких дней на яхте, когда я только и делал, что потел, холод кажется чем-то абсурдным и таким же неестественным, как попавшая в глаз зубная паста. Сколько сейчас времени? Час ночи? Два? Конец августа, так что солнца не будет еще несколько часов.
Я не могу здесь оставаться. Не могу сидеть тут и ждать, пока наступит день. Так не пойдет, и точка.
Я вскакиваю на ноги, встряхиваюсь, голыми ступнями шлепаю по грубой поверхности, не обращая внимания на боль, машу руками, чтобы разогнать кровь, охаю и покрикиваю, набираю полные легкие воздуха и громко реву. Из пивной банки летят брызги, я делаю несколько больших глотков и с воплем швыряю ее прямо в пустоту. Она касается поверхности воды со слабым, чуть слышным всплеском. После этого я шарю немного кругом в поисках чипсов, но нигде их не нахожу.
С востока задувает свежий ветер, влажный и холодный. Я так озяб, что у меня, кажется, все внутренности съежились от холода.