Я поворачиваюсь лицом к заливу, должно что-то быть там, на островах, должен там быть кто-то, кто справляет праздник раков[98] на природе или свадьбу в конце лета, да просто кто-то, кому не спится у себя в домике в шхерах, не один же я на всем белом свете, и вот я кричу «ау!» – а горло просто раздирает, и только теперь вижу…

Странно, что я раньше не увидел, там ведь было так все это время.

Дело в том, что в той стороне стоят дома, уж я-то знаю, такие большие приморские виллы с маленькими лодочными сарайчиками, причалами и саунами; те, кто покупает дома в шхерах, обожают плотничать и заниматься ремонтом. Я поворачиваюсь туда, где должен находиться Стокгольм, мегаполисы всегда излучают огромное количество света, который создает вокруг них световой купол, высоко взмывающий над ними. Так что вблизи городской застройки никогда не бывает полной темноты. Есть даже такое понятие – световое загрязнение[99].

Но нет. Там темным-темно. Ни огонька. Небо не серое, как должно бы быть, а угольно-черное, без каких-либо оттенков. Как если бы кто-то накрыл весь мир тяжелым черным покрывалом, не разобрать даже контуров.

Я зажмуриваюсь. Снова открываю глаза. Опять зажмуриваюсь. Ничего не меняется.

– Аууу! – кричу я снова, но уже слабее, скорее чтобы констатировать, что я все еще существую. – Аууу, – шепчу я. – Куда вы все подевались?

Я перестал бояться темноты в двенадцать лет. Это произошло в Карлскруне, я гостил у бабушки с дедушкой на осенних каникулах, уже после мамы, выскользнул ночью из дома и отправился бродить по пустым безмолвным коттеджным кварталам, врубив в наушниках ее старенький электроклеш. Внезапно на меня напал страх темноты, привидений и педофилов, страх залег тяжелым грузом в животе, я припустил во весь дух, мне хотелось убежать от него, я несся вдоль отсыревших фруктовых садов и голых живых изгородей, по булыжной мостовой, через уродливую детскую площадку; мне казалось, что я слышу чьи-то шаги сквозь проигрыши драм-машин, я спустился к лодочному причалу и выбежал на гравиевую площадку, там, как менгиры, возвышались стоявшие на деревянных козлах яхты. Дыхание вырывалось изо рта струйкой пара, и мне почудилось, что я вижу, как кто-то перемещается между корпусами лодок, но там не было ни одного подходящего укрытия: ни закутка, ни ямки, ни дверей, которые можно было бы закрыть за собой, уличные фонари отбрасывали на площадку свое сияние, холодный свет и черные тени перемежались в бесконечном лабиринте из белых лодок и длинных серых килей, накрытых темно-зеленым брезентом.