Эта часть его рассказа нравится мне значительно меньше, я смотрю на море, на парус, прищурившись, взглядываю на вымпел на топе мачты, чтобы определить направление ветра.

– А такой образ мышления совершенно чужд нам в сегодняшней Швеции. Когда я начинал играть, нас было четырнадцать шведов на отборочном турнире Открытого чемпионата США. Представляешь, четырнадцать игроков плюс тренеры, у нас был свой шведский угол в раздевалке, Стефан с Матсом[108] – понятное дело, но был размах, у нас одновременно было так много хороших игроков, Микке Пернфорс занял десятую строчку мирового рейтинга, но не смог даже поучаствовать в Кубке Дэвиса! Существовали только мы и американцы, испанцы были просто шутами гороховыми, их и по именам-то никто не знал, если рядом с именем стояло ESP, значит, можно просто выйти на корт и раскатать противника. Теперь выиграть у испанца на грунте вообще без шансов.

Лицо у него перекашивается, он закатывает глаза:

– А сейчас у нас есть всего два хороших теннисиста, двое детей-беженцев из Эфиопии. Остальные игроки приходят в большое замешательство, они думают, что встретятся со шведом, а к ним выходит негр и…

– Папа, черт подери… – одергиваю я его.

– Ах да, извините, темнокожий, африканец, как там это теперь называется, я не из тех, ты и сам знаешь, Андре, у меня с этим вообще никаких проблем, но люди думают, что купили билет не на тот корт! А еще девицы, которые теперь играют: это или фифочки, или лесбы, и еще те черные, ты видел эту сестрицу Уильямс, когда она скакала по корту как обезьяна и лаялась с судьей, что за…

– Несправедливость, – вставляю я в попытке сменить тему.

– Что?

– Ты начал говорить про несправедливость. Что ее нет.

– Неужели? Ага. Да… все только об этом и ноют, наверное, вот что я хотел сказать.

«Кто ноет-то?» – думаю я, но вслух ничего не произношу.