– Звучит не слишком правдоподобно. Ты это, наверное, в интернете вычитал.
– Что тут неправдоподобного? Богатеи всегда избегали любых катастроф. Мир всегда был несправедлив.
Отец задумчиво кивает. Потом приподнимает задницу, чтобы сонно перднуть, после чего неспешно встает со своей потертой синей подушки и машет мне рукой, призывая занять место у штурвала.
Момент упущен, он оборачивается, вытирает руки о свои застиранные шорты, он все еще ловок, привычно удерживает равновесие, перемещаясь по палубе и пробираясь обратно на кокпит.
– Не верю я в это, – спокойно возражает он.
– Но папа, это же, типа, как… общепризнанный исторический факт, – говорю я, немного стыдясь его нежелания признавать факты. – Сохранились официальные документы того времени. Стихи, песни. Есть и чумные кладбища.
– Да нет. Я говорю, что
На лице у него появляется то отстраненное выражение, какое бывает, когда он готов произнести одну из своих речей. Он привык быть в центре, привык, что люди его слушают, с самого детства он находится в окружении спортивных журналистов, спонсоров, теннисистов-юниоров или просто случайных толстосумов, которые покупают час его времени на корте, чтобы отточить свой бэкхенд. Что бы он ни говорил, все важно, его словам нужно внимать и сохранять их как великое сокровище.
– Ты говоришь, что богачи избежали чумы? Ладно. А как они разбогатели? Они вкалывали. У них были идеи. Они жилы рвали.
– Но мы говорим о временах, когда состояния переходили по наследству, классовые различия и…
Он вздымает узловатый палец:
– Ты же сказал, это был купец, так? Который посадил всю семью на корабль, чтобы спасти ее от болезни?