– Вы можете мне сказать, где жил ваш муж в течение последнего года?

Я солгала, в точности как утром, когда пришлось отвечать на тот же вопрос. Но если утром я сделала это инстинктивно – чутье подсказало, что лучше солгать, – то сейчас солгала умышленно: надо было защитить Берна. Что бы он ни сделал.

– Нет. Я не знаю.

С этого момента допрос стал более официальным. Полицейский старался быть дружелюбным до тех пор, пока ему это удавалось, но было ясно, что мы с ним не на одной стороне.

– Вы знали о связи вашего мужа с радикальным крылом движения защитников окружающей среды?

Вы тоже поддерживали контакты с этими группировками?

Были ли места, которые ваш муж посещал регулярно, о которых он часто упоминал?

Какие имена он при этом называл?

Видели ли вы когда-нибудь, чтобы он изготавливал оружие? Интересовался ли он техникой производства взрывных устройств?

Нет, нет, нет, нет, отвечала я на все вопросы. Кто увидел бы издали полицейского и меня, наверное, сказал бы, что мы не особенно отличаемся от ребят, которые сидели здесь вокруг Чезаре, когда он говорил, а они слушали, глядя в никуда, или себе под ноги, и только изредка откликаясь каким-нибудь междометием. Блокнот полицейского оставался таким же пустым, каким был утром, если не считать загадочной цифры триста восемьдесят четыре, стоящей в самом верху страницы.

– Синьора Колуччи, я советую вам сотрудничать с полицией. Это в ваших собственных интересах.

– Я сотрудничаю.

– Итак, вы утверждаете, что Колуччи не был связан с радикальными группировками.

– Да.

– А Данко Вильоне? Что вы мне о нем скажете? Его тоже нельзя считать экстремистом?

– Данко – грамшианец.

– Что это значит – «грамшианец»?

– Он последователь Антонио Грамши. Пацифист.

– Вы говорите о нем так, словно хорошо его знаете.

– Мы тут жили все вместе. Почти три года.