Изгой. Я без конца вполголоса повторяла это слово. Изгой. Совсем как Берн. Я снова и снова спрашивала себя, где он сейчас. Только его возвращение восстановит нормальный ход времени и смену времен года.
Единственной моей компанией были «жучки». По правде говоря, я ни одного не нашла, даже не искала, но я знала, что они здесь, что во время обыска полицейские рассовали их по всему дому. Я знала также, что мой телефон прослушивается, что иногда полицейские в штатском подъезжают на машине к воротам фермы, ненадолго останавливаются, потом уезжают. Они действовали осмысленно. Вся эта возня, которую они подняли, имела какой-то смысл. Мой муж был объявлен в розыск за то, что убил их коллегу, на него был выписан международный ордер на арест. И тем не менее все, что могли узнать полицейские микрошпионы, не имело значения. Не только потому, что Берн не придет сюда и даже не позвонит, но, главное, потому, что «жучки» не могли уловить, чем была ферма на самом деле еще до того, как все это началось. Они искали в разговорах по телефону зашифрованные сообщения, пытались истолковать посторонние шумы, но не могли засечь бесчисленных мгновений счастья, пережитых в этих стенах, когда мы с Берном были вместе: по утрам подолгу валялись в постели; за бесконечными обедами зачарованно наблюдали за раскачивавшимся за окном кустом перца, который казался нам похожим на вздыбленную шерсть огромного животного. Они не могли зафиксировать атмосферу нашего душевного подъема в те годы, когда мы жили здесь вшестером, героически пытаясь справиться с хаосом, по крайней мере вначале. Им не обнаружить надежду, которой была пронизана вся ферма: каждая балка, каждый выступ скалы, каждый ствол дерева были преисполнены ею еще со времен Чезаре. Все, что могли «жучки», – это создать акустический портрет моего теперешнего одиночества. Стук тарелок и приборов. Журчание воды, льющейся из кранов. Шорох компьютерной клавиатуры. А в промежутке – долгие, долгие часы тишины.