По версии следствия, Берну, Данко и Джулиане удалось скрыться морским путем – очевидно, с помощью какого-то сообщника. Ведь никто из них не умел управлять плавсредствами. Как бы то ни было, они сразу же покинули место происшествия и весь следующий день, а возможно, и ночь провели в заброшенной башне в нескольких сотнях метров от места, где был обнаружен джип. Внутри башни карабинеры нашли сумку с одеждой и остатки еды. По мнению журналиста, бегство активистов можно было расценить как молчаливое признание вины. А наличие у них «логова», как он называл башню, указывало на то, что преступление было предумышленным.

Мысль о Чезаре не давала мне покоя. Может, следовало послать ему телеграмму? Но я слишком затянула с этим, а оправдать промедление было нечем, ведь это первое, что обычно делают люди, узнав о чьей-то смерти, – посылают телеграмму с соболезнованиями. В интернете была подборка готовых фраз, я читала их и перечитывала, но ни одна не казалась мне хоть сколько-нибудь подходящей. Мама, которая в эти дни постоянно мне названивала, все время спрашивала, послала ли я телеграмму, но я подозревала, что в данном случае это традиционное проявление заботы не представляется уместным даже ей. При таком стечении обстоятельств об этикете можно забыть. Я отказалась от этой идеи, а мама больше о ней не упоминала.

До последнего момента я не знала, надо ли мне идти на похороны. К началу церковной службы я все еще была на ферме, в рабочей одежде, и бесцельно расхаживала взад-вперед, мечтая, чтобы время сделало скачок на три часа, а еще лучше – на десять лет вперед. А потом неслась по автостраде под проливным, упорным, яростным, нескончаемым дождем, поправляя руками пряди волос, стараясь убрать с лица гримасу растерянности, которая уродовала меня уже несколько дней.

Префектура настояла на том, чтобы устроить Николе официальные похороны. «Выражение глубокой солидарности с силами правопорядка, протест против любой формы терроризма», – сказал в своей речи комиссар полиции. Скамьи в соборе Остуни все, от первой до последней, были заняты, даже в глубине и в боковых нефах стояли люди: полицейские с семьями, карабинеры, военные в парадной форме, обычные граждане, пришедшие в порыве негодования. Я встала так, чтобы меня не мог узнать никто из собравшихся, особенно Чезаре и Флориана, к которым, правда, я при всем желании не смогла бы подойти близко: с одной стороны от них был алтарь, с другой – гроб Николы, усыпанный влажными цветами, а за спиной – живая стена. На другой стороне нефа я заметила Томмазо, он стоял, прислонившись спиной к колонне. Очевидно, он, как и я, хотел остаться незамеченным, но ему это было труднее, чем мне, – из-за его неестественной бледности и белых, как вата, волос. Я увидела его, а он меня, но это был всего лишь обмен взглядами, скорее враждебными, чем соболезнующими, потому что мы испытывали неприязнь друг к другу, ставшую только сильнее от смятения, в котором в тот момент пребывали мы оба. Через весь собор мы одними глазами вели безмолвный поединок, перекладывая друг на друга вину за то, что случилось.