Имя Берна вызвало шок. Фигуры присутствующих, застывшие от долгой неподвижности, разом содрогнулись, деревянные скамейки заскрипели, кто-то кашлянул.

– Когда я познакомился с ними, то увидел двух юношей, неспособных причинить зло кому бы то ни было, и уже тем более друг другу. Их взрастили в атмосфере такой любви, что они должны были стать невосприимчивыми к злым чувствам. Я, конечно, могу ошибаться. Я уже говорил вам, змей сумел прокрасться даже в Эдем, соблазнить Адама и Еву. Но давайте будем осторожными. Дождемся, когда придет время истины. Оно еще не настало. А сейчас время скорби и молитвы.

Потом выступил коллега Николы, который трясущимися руками развернул листок бумаги и стал читать, спотыкаясь на каждом слове. Этот коллега описал Николу настолько непохожим на того, каким он был в действительности, что я перестала его слушать и вспомнила, как настоящий Никола приехал к нам на ферму, веселый и уверенный в себе, настолько, что он показался мне желанным, и я устыдилась этого, хотя и в тот день в нем ощущалась скрытая меланхолия, не покидавшая его никогда, словно счастье было вещью, которую он где-то оставил, а потом, вернувшись, не нашел. На нашей свадьбе он впился губами мне в шею, чтобы высосать яд, по его словам успевший отравить меня: как будто, избавившись от яда, я должна была наконец понять, что принадлежу ему. Но я не принадлежала ему. В моей жизни Никола всегда оставался на заднем плане, и сейчас, лежа в гробу перед алтарем, он был для меня более реальным и значительным, чем все прошедшие годы.

Полицейский сошел с кафедры и вернулся на свое место. После речи наступила тишина, которую нарушал только дождь, барабанивший по крыше, в то время как епископ благословлял гроб. Под высокими сводами повисло ощущение несправедливости. И тогда раздался тот страшный вопль. Вернее, звериный вой, поднявшийся откуда-то из глубины, вой, который попал в эфир местных радио- и теленовостей в тот же вечер, а потом транслировался еще два дня. Чезаре удерживал Флориану за руку, не давая ей рвануться вперед, не прямо к гробу, а к чему-то, что была в состоянии видеть только она одна. Я бросилась к выходу, расталкивая людей, которых рассердила такая бестактность – пробиваться к выходу, загороженному толпой, вместо того, чтобы подойти к Флориане.

Толпа стояла и снаружи. Я протиснулась сквозь нее, стараясь не попасть под ручьи воды, стекавшие с раскрытых зонтов. Епископ читал молитву, динамики разносили его голос над площадью: «Вечный покой даруй им, Господи». Чья-то рука схватила меня за плечо. Я попыталась вывернуться, но рука держала меня крепко. Я обернулась. Передо мной стоял Козимо и смотрел на меня безумными глазами.