Я напомнила Томмазо, как в рождественское утро он предлагал ответить мне услугой на услугу и спросила, остается ли в силе это предложение. Он ответил «да», хоть и с осторожностью, как будто ждал, что я попрошу его о чем-то трудноисполнимом. Возможно, так и будет, подумала я, но первый шаг уже сделан.

– Ты согласен отправиться со мной в путешествие? Через две недели.

– Далеко?

– Достаточно далеко. Но я возмещу тебе расходы.

В феврале я снова побывала в Бриндизи, у доктора Санфеличе. Я пришла без записи, и мне пришлось ждать, когда доктор освободится, под присмотром его новой секретарши, улыбчивой и любезной. Если бы я сделала все, как положено – заранее записалась на прием, ждала своей очереди, чтобы в отведенное для меня время зайти в кабинет, мужество в последний момент могло бы изменить мне. А так я справилась.

Увидев меня, доктор выпрямился в кресле, лицо его выразило тревогу, рука потянулась к телефону, чтобы позвать на помощь.

– Не беспокойтесь, – сказала я, – его нет.

Санфеличе отвел руку от телефона, но все еще был настороже.

– В тот раз он ворвался сюда и до смерти напугал моих пациенток. И, честно говоря, меня тоже. Видите этот картонный футляр? Он схватил его и начал тут все крушить.

Доктор покачал головой, словно желая вытрясти из нее эту жуткую картину. Затем, спохватившись, что не предложил мне сесть, указал на стул. Ему стоило большого усилия взять себя в руки. Стекло в рамке, где стояли фотографии детей доктора, треснуло пополам. Это Берн его разбил?

Я сказала Санфеличе, что хочу сделать еще одну попытку.

– Ваш муж согласен?

– Я же сказала, его нет.

Подумав, он предпочел воздержаться от дальнейших расспросов. Я объяснила ему, что в документах, которые мы с Берном подписали в Киеве, был пункт о согласии на замораживание эмбрионов. Быть может, они все еще существуют.

– А мы можем это проверить прямо сейчас, – сказал доктор, у которого сразу поднялось настроение. Он достал записную книжку и набрал номер. Поговорив по-английски с доктором Федченко, он повернулся ко мне и кивнул.

Так, в апреле, через пять лет после нашего с Берном путешествия, я снова проехала по мосту через Днепр, который весь сверкал и переливался в этот пока еще холодный, но ослепительно солнечный день. По реке в обе стороны ходили катера, за которыми тянулся веерообразный след. Я заметила, что Васса бросала на Томмазо в зеркало заднего вида неприязненные взгляды. С тех пор как мы встретились в аэропорту, она почти не раскрыла рта.

– Знаю, о чем ты думаешь, – сказала я, – но он просто друг. Берн не смог приехать сам.