Все, что надо было узнать о Берне, я узнала сразу, из первого взгляда, который он бросил на меня через порог нашего дома, когда пришел извиниться за нелепое вторжение; правда о нем, вся без остатка, была в его темных, близко расставленных глазах, и я ее увидела.

Рождественским утром, когда я проснулась, Томмазо в комнате не было. Простыня с его стороны была скомкана, подушка, на которой он спал (вторую он отдал мне), была сложена пополам. Возможно, он почувствовал тошноту, и это заставило его опять сесть. Комната была залита пыльным зимним светом. От душевной бури, которую вызвал во мне ночной рассказ, осталось только чувство безмерной усталости. Я услышала голос Томмазо и серебристый голосок Ады, доносившиеся из гостиной. Что-то несколько раз ударилось об пол. Потом прозвучал звонок, открылась и закрылась входная дверь. Тишина. Я встала и подняла жалюзи. Конкретность предметов, к которым я прикасалась, поразила меня, как нечто новое. Я открыла окно, и в комнату ворвался зимний воздух.

Четырьмя этажами ниже, на тротуаре, стояла Коринна в кремовом пальто. Элегантность очень шла ей, пальто прекрасно облегало фигуру, прекрасно сочеталось с шапкой кудрявых черных волос. Рядом появились Томмазо и Ада, я смотрела, как они беседуют. Томмазо наклонился поцеловать дочку, а выпрямившись, с некоторым вызовом повернулся к Коринне. Их щеки соприкоснулись, затем она удалилась, ведя за ручку Аду.

Когда Томмазо вернулся, я готовила кофе.

– Я не дал ей с тобой попрощаться, – сказал он. – Подумал, будет лучше, если она не увидит тебя здесь утром, это было бы трудно объяснить.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как будто мне отрубили голову, а потом приклеили задом наперед.

В самом деле, выглядел он ужасно. Он оперся о кухонный стол, мы ждали, когда кофе будет готов.

– Она так гордится монстром, которого ты ей подарила, – сказал он.

– Это не монстр. Это тролль.

– Она рассказывала мне о тебе. О печенье, которое вы испекли для Санта-Клауса.

– Черт! – Я забыла убрать печенье с подоконника и вылить из чашки молоко.

– Я придумал для нее историю про Санта-Клауса, – сказал Томмазо. – По-моему, получилось неплохо. А вот печенье вышло отвратительное.

– А ты знал, что у тебя в холодильнике нет даже сливочного масла?

Мы сели пить кофе. Я знала, что теперь моя очередь рассказывать. Когда несколько недель назад я топталась перед дверью Томмазо, пока он обхаживал своих клиентов, в отместку я без всяких церемоний известила его о смерти Берна: это было как плевок в лицо. Но сейчас он не требовал от меня подробностей, просто сидел и пил кофе, измученный тяжелой ночью и похмельем. И я сама затронула эту тему. Сообщила немногим больше того, что написала в письме Чезаре: о Германии, об отце Берна, о Джулиане, о дезертирстве Данко и о трещине в стене пещеры, в которую сумел пробраться Берн, словно задумав оплодотворить землю, – эта мысль пришла мне в голову непосредственно перед тем, как я ее высказала. Я говорила недолго и была далеко не так откровенна, как Томмазо в своей исповеди. Например, умолчала о разговоре, который был у нас с Берном в пещере. Томмазо сидел, ухватившись за край кухонного стола, но во время моего рассказа лицо у него не менялось, он не заплакал, а когда я закончила, не задал ни одного вопроса.