Взмокший от напряжения монах тоже подается вперед.

– Знаешь ли ты, Бени, – говорит доверительным шепотом Сизиф, – что после моего перехода начнутся новые назначения. Я бы мог замолвить за тебя словечко… там, наверху.

Бенедикт выпрямляется так резко, что складки его тела подпрыгивают вместе с ним:

– Истинно говорите?

Сизиф пристально смотрит в глаза Бенедикта чуть исподлобья, почти отечески улыбаясь и по-прежнему не отпуская его плечо.

В одной из жизней его научили: касаясь собеседника и говоря ему что-то прямо в глаза с улыбкой, редко моргая, ты почти внушаешь ему свои мысли.

– Если бы не одно «но»… Не нравится им, что ты, Бени, никак не освободишься от земной жизни.

– Но…

– Оглядись… – перебивает Сизиф.

Сизиф окидывает взглядом темную келью Бенедикта. Тот неуверенно вертит головой, затем растерянно смотрит на Сизифа.

Это его мир. Он не видит никаких проблем.

– Беспорядок? – робко пытается отгадать он.

Сизиф не может сдержать улыбки. Правый уголок его вечно поджатых губ слегка приподнимается.

– Как будто все еще живешь в своих Средних веках. Ни от имени ни отказался, ни от лица.

Бенедикт опускает глаза и сутулится сильнее прежнего.

– Верно говорите… Слаб я перед тем, что было мне так дорого в земной жизни.

Сизиф хлопает Бенедикта по плечу и убирает руку.

Хватит. Иначе «якорь» перестанет действовать.

Придет время – и он вернет руку. Позже. Когда нужно будет вновь создать ощущение интимности и доверия.

Это прикосновение будет ассоциироваться у монаха с добротой и заботой о нем.