Пожилой чиновник лежал в своей постели. Рядом с ним – молодая, пахнущая жизнью жена. Он долго смотрел на нее в тусклом свете свечи. Блики играли на ее лице, и иногда ему казалось, что она усмехается. Знает, что он смотрит на нее, слишком молодую, слишком жаждущую для него, и усмехается.

Он смотрел на нее не отрываясь. В его совсем уже не молодой груди давило. В который раз.

Поддавливало и внизу живота.

Скоро придется вставать и снова мучиться над ночным горшком.

Да, его тело уже давно не пахнет молодостью, как ее – вечно горячее, нежное, упругое.

Он провел рукой по ее красивому лицу.

В отблесках свечи его рука показалась ему совсем старой.

Человек в черном был едва различим в темном углу спальни. Он ждал. Ждал подходящего момента. Он знал, что момент вот-вот наступит.

Багровое пятно растекалось на белом снегу.

Снег слегка оплавлялся от горячей крови.

Но это ненадолго – кровь остывала с каждым мгновением.

Ничто больше не грело и не гоняло ее по венам.

Убитая молодая женщина лежала на снегу, возле своего убитого сына. Ее темные, волнистые, чуть тронутые проседью волосы разметались по снегу. Глаза открыты. Застывшие, начинавшие блекнуть.

Люди в немецких шинелях стали расходиться.

Спектакль окончен: можно было бы еще немного погреться у горящего дома, но там, где они остановились на постой, уютнее, да и поесть можно.

Как раз наступило время ужина.

Местные тоже стали расходиться, перекрестившись напоследок. Одна из бабок что-то шептала тихонечко, глядя на Анну.

Молитву…

Уходил и никем не замеченный человек в черном костюме с давящим на шею воротничком.