Он сплевывает несуществующей слюной прямо на ворс детского цветастого ковра.

– Но шутку мою они не оценили. А потому, чтобы ни мне, ни вам, кретинам… – хотя разве кто-то из вас на это способен —… не повадно было повторять, засунули меня в этот гребаный отстойник. Меня!

Сизиф пожалел, что отступил от Безымянного, когда тот подошел близко.

Нет, теперь эта застрявшая в детском саду душонка, жалкая тень прежнего Безымянного, ему не страшна.

Все, что было в прошлом, никогда не повторится.

Сизиф приближается почти вплотную к Безымянному. Тот недовольно поднимает голову. Ему явно не по себе.

– Как ты это сделал? С нашего уровня законы физики обойти невозможно. Время и пространство, жизнь и смерть неприкосновенны.

Безымянный отступает, делая вид, что хочет облокотиться на низенькую детскую парту.

– Это тебе невозможно, – говорит он, выковыривая ногтем мизинца остатки пищи из зубов.

Будто бы там может быть настоящая пища. Значит, ему некомфортно. Некомфортно от того, что кто-то видит его, такого великого, в детском саду, толкающего шестилетнего пацаненка украсть игрушечную машинку.

– А меня, знаешь ли, до смерти называли гением. Все эти мелкие людишки до сих пор пользуются формулами и расчетами, которые я придумал.

Кажется, Сизиф нащупал слабое место Безымянного. У всех оно есть.

Что ж, теперь они поменялись местами.

О таком он и мечтать не мог.

Но почему-то сейчас это совсем его не трогает.

Только отвращение и ненависть кипят внутри.

Помни о цели, Сизиф.

Что ж, он пойдет до конца.

Жертва будет загнана в угол.

Это будет битва, достойная его последнего дня.