Слабость.

План действительно по плечу только гению, а гениальность Безымянного уж слишком залежалась за ненадобностью, всеми забытая и угасающая.

Так залежалась, что, похоже, он и сам уже начал о ней забывать.

Но нет, вот она, смешанная с тщеславием, снова свербит где-то в несуществующем теле.

– Да, риск большой, но… – Сизиф выдерживает паузу. – Сколько очков ты получаешь за каждую поломанную машинку в детском саду?

Безымянный снова складывает руки на груди. Он злится. Невольно начинает играть желваками.

Сизиф продолжает:

– Раньше ты бы за такие гроши даже взгляд в сторону объекта не бросил, верно? Ты просидишь тут вечность, собирая крохи. Балл за машинку. Балл за куклу. Пока не забудешь, кто ты есть. Вечность в унижении.

Безымянный тяжело дышит. Тонкие розовые ноздри маленького носа раздуваются, просвечивая в отблеске солнечного света.

Он с остервенением мусолит левый рукав.

Его черный костюм истерся, измялся. Таким же ненужным и уставшим чувствует себя и Безымянный в этом глухом, скучном, узком мирке.

Это не существование.

Унижение. Это сплошное унижение.

Почти небытие.

– Но даже это лучше, чем небытие, приятель, – говорит Безымянный, овладев собой. – Ну а так… чисто теоретически: чем бы ты расплатился?

Сизиф поджимает губы.

Самая тяжелая часть разговора.

Строго говоря, ему нечем расплатиться, потому что здесь есть только одна валюта.

И ему самому нужно каждое очко. Все до единого.

Потеряй хоть одно – и Рая не видать.