Из жизни в жизнь.

Молчит, когда надо, и не затыкается, когда жаждешь тишины.

На экране появляется молящийся чиновник.

Нидерланды. XVI век.

Год, когда Рембрандт написал «Блудного сына».

Седеющий чиновник, страдающий простатитом, молится в кабинете с плотно закрытыми окнами.

Сквозь его лицо проступают черты Сизифа. Да, это он истово молится, когда за окном беснуется толпа и слышатся крики привязанной к столбу женщины.

Провода натягиваются – Сизиф опускает голову.

– Да, – говорит он. – Я разрешил убедить себя.

– И предателем во время Второй мировой, – продолжает Тощий своим хриплым и острым, как бритва, голосом.

Экраны снова мигают.

Картинка меняется.

Да чтоб тебя, ненавистное подсознание…

Кровь расползается по белому снегу.

Убитые мать и сын лежат совсем близко друг к другу.

В застывших глазах Анны отражается человек.

Высокий, широкоплечий.

Он стоит, вглядываясь в ее лицо. Люди позади начинают расходиться.

Расходятся и немцы, поделившиеся с ним теплой, тяжелой шинелью.

Из-за которой он закончит жизнь в советском исправительно-трудовом лагере, страдая бессонницей, пока не повесится. Петля – грубая, жесткая, не сразу лишила его жизни. Он помучился, инстинктивно пытаясь содрать ее с шеи.