Тощий криво улыбается.

Улыбается едва заметно, но Сизиф сидит достаточно близко, чтобы хорошо разглядеть эту усмешку.

Тощий доволен.

Чертов циркач.

– Ты сидел в комнате воспоминаний до кровавого пота. На беседе ты сказал, что не веришь больше ни во что и готов быть нашим сотрудником, лишь бы только пытка в комнате кончилась. Лишь бы только больше никогда не возвращаться на Землю, не встречаться с теми, с кем тебя сводила жизнь. Это твои слова?

– Сами отлично знаете, – сухо говорит Сизиф, не отводя глаз.

– А она? – прерывает Тощий. – Умирать в гневе и с проклятиями на губах – один из самых неудачных способов ухода из жизни. Он всегда утаскивает душу во тьму и влечет рождение в худшую из возможных жизней. Это всегда плохая карма, дающаяся человеку уже при рождении ты ведь знаешь?

– Да, – спокойно отвечает Сизиф.

– Она падала все ниже с каждым рождением. Падала из-за тебя, – Тощий тыкает в него своим костлявым пальцем.

Его тон и вся эта сцена вдруг напоминают Сизифу то, как он попал в плен к фашистам недалеко от деревни, где жила Анна. Тогда он тоже сидел, привязанный к стулу, и офицер тряс перед ним маленькой тряпичной куколкой.

«На удачу»…

Тощий подходит ближе и шипит ему в лицо.

Достаточно громко, чтобы слышали и остальные:

– Но ты считал, что любил ее. Каждый раз, не так ли, Сизиф?

Сизиф поднимает глаза на экраны.

Он хочет увидеть ее лицо.

И видит: вот она, корчится на костре, пока он молится о ее душе в своем кабинете.

Позже Сизиф узнал, кто был его «ангелом в черном».

Безымянный.

А Безымянный – гений. Он ломал каждого, с кем работал. К каждому находил ключик, у каждого обнаруживал дыру в морали, вере и убеждениях. Ни один не устоял. Ни один за всю карьеру Безымянного.