Сизиф поднимает руку, чтобы оттянуть воротничок черного костюма. Но воротничка нет. Как и костюма. Только серая роба.

Сизиф усмехается: никому, кроме него, не казалось, что ворот костюма слишком узкий и мучительно натирает шею.

Он и не думал, что это болезненная проекция воспоминаний, которые он так старательно задвинул на задворки сознания.

Сизиф вдруг отчетливо ощущает щемящую, сжимающую сердце тоску. Как тогда, когда ворочался на жестких нарах лагерного барака и ночь за ночью смотрел на крюк под потолком. Эта красная лужа, эти застывшие глаза разъедали душу каждый раз, когда опускалась тьма. И не было спасения от воспоминаний.

И вот он смотрит в эти глаза.

Он помнит, как они блестели, лучась жизнью и озорством.

Помнит, как желал их взгляда на себе.

Слеза течет по лицу Василия.

Течет по смуглому, скуластому лицу Сизифа.

– Да, – тихо шепчет он. – Уговорить себя было не просто… Но я справился.

Горькая усмешка появляется на его осунувшемся лице.

Он помнит.

Он помнит все слишком хорошо.

И никогда по-настоящему не забывал.

Лиза… где она сейчас?

Смог ли он исправить хоть что-то?

Хотя бы сейчас, спустя столько жизней?

– Судя по твоим отчетам, когда ты попал сюда и увидел все взаимосвязи, причины – все, что произошло после твоей смерти, – у тебя рухнули все идеалы. Ты понял, что все твои жизни были иллюзией. Твои слова? – продолжает Тощий.

Сизиф твердо смотрит ему в глаза.

– Да. Мои.