– Тогда мне нужно, чтобы ты снова включилась в игру, – без обиняков заявляет Циркония. – Мне нужно убедить суд, что ты достаточно взрослая, чтобы любить отца, несмотря ни на что. Не важно, что он изменял твоей матери; или ему придется менять подгузник каждые три часа, или он проведет следующее десятилетие в заведении длительного ухода.

Я касаюсь руки дочери:

– Ты действительно этого хочешь, Кара? Могут пройти годы, прежде чем он поправится. А возможно, он никогда не выздоровеет. Я знаю, твой отец хотел бы, чтобы ты поступила в колледж, нашла работу, завела семью и была счастлива. У тебя вся жизнь впереди.

Она поднимает подбородок – в глазах все еще блестят слезы.

– У него впереди тоже целая жизнь, – говорит она.

Я сказала Цирконии и Каре, что зайду в уборную, прежде чем вернуться в зал, чтобы послушать показания дочери, но вместо этого выхожу из двойных дверей здания суда и сворачиваю налево на парковку. Двадцать минут езды до Мемориальной больницы Бересфорда, и я поднимаюсь на лифте в отделение интенсивной терапии.

Люк по-прежнему лежит неподвижно, я не вижу никаких изменений в его состоянии, если не считать цветущего синяка вокруг иглы капельницы, который сменил цвет с пурпурного на пятнистую охру.

Я придвигаю стул и смотрю на бывшего мужа.

Когда Люк вышел из леса – до появления репортеров и восхождения на орбиту славы, – я сделала все возможное, чтобы помочь ему вернуться в человеческий мир. Я позволяла ему спать по тридцать часов кряду, готовила любимые блюда, соскребала со спины въевшуюся в кожу грязь. Я думала, если притвориться, что жизнь вернулась в нормальное русло, Люк и сам поверит в это.

Поэтому я таскала его с собой по делам. Мы ездили забирать Кару из школы и в банк, где он ждал меня, пока я пользовалась банкоматом. Я брала его с собой на почту и на заправку.

Я замечала, что к Люку тянутся женщины. Даже когда он дремал в машине около химчистки, кто-то рассматривал его через окно. В школе, куда ходила Кара, незнакомые дамы в семейных автомобилях сигналили, пока он не начинал махать им рукой. Я смеялась над ним. «Ты неотразим, – говорила я. – Не забудь обо мне, когда обзаведешься гаремом».

Тогда я еще не знала, что стала пророком. Я думала: да кто из всех этих любезничающих дам станет мириться с тем, что я наблюдаю за закрытыми дверями? Без тошноты он мог есть только простые злаки, манку и овсянку, выключал термостат на ночь, и мы все просыпались, замерзнув до дрожи, а один раз я видела, как он метил периметр заднего двора.

Однажды мы пошли в магазин за продуктами. В овощном отделе к Люку подошла женщина с двумя дынями и спросила, какая, на его взгляд, поспелее. Я смотрела, как он улыбается и наклоняется к дыням, а его длинные волосы падают вперед, закрывая завесой лицо. Когда он взял дыню из правой руки женщины, та чуть не упала в обморок.