– Нет. Злить и выводить из себя. Раздражать. Обращаться с тобой так, как никто другой не посмеет. – Я встаю. – Быть твоим братом.

Люк

Люк

Желая рассказать историю, абенаки могут начать ее по-разному. Можно сказать «Ваджи мьясаик» – в самом начале. Или «Ндалгоммек» – все мои родственники. Либо же можно начать с извинений: «Анхалдамавикв касси палилавалиакв», что значит «Прости, если обидел тебя в прошлом году».

Любое вступление подойдет, когда я вернусь в мир людей.

Хотя я постепенно привыкал к звукам и запахам, перестал пригибаться каждый раз, когда из-за угла с ревом выворачивала машина, и снова начал есть стейк с ножом и вилкой, между жизнью в дикой природе и жизнью среди людей по-прежнему возникали спонтанные разрывы. Если существовать на грани выживания, как на натянутом канате без подстраховки, трудно заново привыкать к твердой почве под ногами. Я не мог притупить острый инстинкт, развившийся за время жизни с волками. Если мы с семьей шли прогуляться, хотя бы в «Макдоналдс», я обязательно садился так, чтобы оказаться между детьми и остальными посетителями. Я сидел к ним боком, пока они ели гамбургеры, потому что боялся пропустить угрозу, повернувшись спиной к незнакомым людям.

Когда дочь пригласила переночевать школьную подругу, я неожиданно для себя обнаружил, что роюсь в розовой спортивной сумке двенадцатилетней девочки в поисках того, что могло бы навредить Каре. Когда Эдвард уезжал в школу, иногда я следовал за ним на грузовике, желая убедиться, что он доберется до места. Когда Джорджи уходила по делам, я расспрашивал ее о том, куда она направляется, потому как жил в постоянном страхе, что с ней может случиться беда, а меня не будет рядом, чтобы помочь. Я походил на солдата, которому в каждой ситуации мерещились отголоски войны, потому как он знал: в любую секунду может случиться непоправимое. Я чувствовал себя счастливым, только когда вся семья собиралась дома за запертыми дверями.