* * *

Из подымахинских старух бабка Варя оказалась самой крепкой и сохранной, словно дошедшей из какого-то другого века, в котором и люди были совсем не те, что стали впоследствии. И хотя все они, бабка Варя и её деревенские подруги, пришли примерно из одного времени – из трудных послереволюционных лет, всё-таки бабка Варя и среди сверстниц выдалась на отличку, и когда другие попритихли и больше сидели на лавочках, чем суетились по дому, она всё ещё длилась, всё ещё действовала, по маковку погружённая в жизнь. На моей памяти бабка Варя (а ей уже было далеко за восемьдесят) наравне с молодыми выходила на картошку, так долго стоя внаклонку с тяпкой или копарулей[5] и разгибаясь лишь затем, чтобы поправить платок или выудить надоедливую мошку из глаза, что не я один, а все кругом восхищались этой её способностью к тяжёлому крестьянскому труду даже в глубокой старости.

Вот и в свои неполные девяносто два бабка Варя ещё подвижна, и хотя ходит, налегая на посох, как на третью ногу, без которой никуда, в каждом её слове, в выражении глаз и во всём обличье угадывается прежние проворство и двужильность. Вместе с тем не перестаёт удивлять память бабки Вари, а именно неутраченная ею живость воспоминаний, столь густо и плотно населённых лицами, именами, предметами, названиями, оборотами речи и другими мелкими подробностями, что приходится жалеть об этом изрядно оскудевшем со временем даре русских людей – рассказывать.

Судьба первая. Русский тунгус

Судьба первая. Русский тунгус

Живёт бабка Варя по Школьной. А всего улиц в Подымахино две – в два ряда: Партизанская в переднем, с видом на реку, и Школьная через дорогу, ближе к огородам. Когда-то избы тянулись по-над Леной в один ряд. Но после страшного наводнения 1915 года (после «потопы», как тут до сих пор иногда говорят, по-женски смягчая это слово) сделали отступ от реки, спятив избы подальше, в поле, и лишь со временем снова стали строиться по угору. Так и образовались две улицы.

Изба бабки Вари, как раньше сказали бы, – у медпункта (которого в действительности давно нет). Небольшая. В лапу рубленная. Три окошка в проулок, три – во двор. Нехитрые наличники. Двускатная, как у охотничьего зимовья, тесовая крыша. Во всём – крепкое, сибирское. Не пёстрое, не узористое, но сотворённое с упором, необходимым для жизни на этой суровой земле, – ни больше ни меньше. То есть вполне себе аскетическое, что вообще присуще сибирякам, для кого высвобожденное от всего «второстепенного» время – не столько повод для передышки, сколько разгон для десятков других больших и малых дел. А их всегда невпроворот в таёжном уголке, где – лесистые сопки окрест, а простор только один – вот это небо да коридор большой реки, верхом уходящей едва ли не впритык к Байкалу, а низом – в ослеплённую вечной мерзлотой Якутию и дальше, к Северному Ледовитому океану.