7

7

В субботу пришли все, кроме Гены Ходырева. Лемыцкий переоделся в робу и вместе с рабочими таскал ведра с каустиком. Он сетовал на мелкую тару, требовал насыпать с верхом, ему бросали лишнюю лопату, и он бежал, посыпая дорогу гранулами каустика. Покрикивал на людей: «Темпа, мужики, темпа!»

Гущин сидел за столом машиниста и писал программу предварительного щелочения. Когда возбужденные реплики Лемыцкого стихали, он поднимал голову и кричал: «Эй, на барабане, поторапливайтесь!» – и продолжал писать. А сверху снова доносилось: «Темпа, темпа!»

Потом Лемыцкий спустился к нему и сел рядом, тяжело дыша и блаженно улыбаясь. Лицо его раскраснелось и блестело от пота, а прядь, маскирующая лысину, свалилась на ухо.

– Вот так нужно работать. За час управились. Где должен быть командир? Впереди на лихом коне. Ты «солнце» крутить можешь? А я в училище крутил. И лейтенантом крутил. А старлея дали – и шабаш: звездочка стала перевешивать. Может, еще чего-нибудь на ура возьмем?

– На сегодня хватит. Сейчас, пока сварной свои грехи замазывает, котел растопим, и пусть потихонечку преет до понедельника. А в понедельник с утра привозим кислоту… и финишный рывок.

Возбуждение Лемыцкого давало повод надеяться, и Гущин начал прикидывать в уме приблизительный ход работы. У него получалось, что во вторник вечером он сможет положить на стол Ухова черновик акта об окончании работ.

– Щиплет чего-то, будто муравей по спине ползает или клещ, – пожаловался Лемыцкий.

– Ну-ка, покажи. – Гущин приподнял его куртку и увидел застрявшую за поясом гранулку каустика. Он показал ее. – Интересно, как она туда попала? Лихо ты поработал.

– Ты посмотри, хуже клеща! Ишь ты, козявка. Я сгоряча не почувствовал, а теперь жжет. Пойду мыться.

Гущин напоследок еще раз объяснил машинисту, как вести режим, и поехал в гостиницу.

Под вечер он решил «потрусовать», чтобы хорошо пропотеть и сходить в баню.

Сразу за сопкой начинался чистенький лесок. Жара уже спала. Воздух свежий, тропа ровная, без камней, и кругом ни души: бежать – одно удовольствие. Если считать в два конца, он отмахал километров шесть, по пересеченке, немного увлекся и, возвращаясь, боялся опоздать в баню.

Когда окликнули в первый раз, он не обратил внимания, думал, кого-то другого. Но следующий окрик относился точно к нему: «Эй, химик!» Гущин остановился. На скамейке под окном с яркими резными наличниками сидела компания.

– А ну-ка, подойди! – А когда увидели, что он отвернулся, тот же голос потребовал: – Эй, куда ты? Постой, кому говорят!

Гущин ждал. Один из компании встал. Улица была безлюдной. На лавочке притихли и наблюдали. Парень сутулился и шаркал по дороге тапочками. Обветренное лицо с густыми белыми бровями морщилось от солнца и казалось заспанным. Задники домашних тапочек были стоптаны, и на правой ноге из разлохмаченного носка торчал большой палец с черным, загнутым вниз ногтем, карманы брюк топорщились от неумещающихся в них кулаков.