«ХРИСТИАНИЗАЦИЯ БЕЗ ОБРАЩЕНИЯ»

Последнее, о чем следует сказать, – это взаимоотношения православной церкви с другими религиями в московский период русской истории. С одной стороны, несмотря на колониальную политику государства, проявлявшего «терпимость» к различиям (этническим, религиозным, культурным, языковым, административным), ни государство, ни церковь никогда не проводили политику религиозной терпимости. Как отмечает Гэри Хэмбург, русские авторы религиозных текстов редко поднимали этот вопрос до XVIII столетия. Оживленные дискуссии по этой теме в XVI и XVII веках шли в Украине из-за миссионерских кампаний, развернутых протестантами и католиками, но православная церковь в Московском государстве не подвергалась таким же прямым вызовам. Сталкиваясь с христианским вольнодумством, церковь и государство безжалостно клеймили его «ересью», и во время жаркой полемики, последовавшей за Расколом, представители обеих сторон (Полоцкий, Аввакум) не призывали к терпимости в отношении верований и обрядов, а лишь заявляли о превосходстве собственных верований.

С другой стороны, империи в московский период было свойственно религиозное разнообразие – по двум причинам. Во-первых, Русская православная церковь, опираясь на опыт византийской, от которой происходила, практиковала, так сказать, религиозную версию «политики различий», когда речь шла об обращении в веру. Пол Бушкович указывает, что современные исследователи часто рассматривают в качестве образца католическую церковь (особенно в ее посттридентском варианте, времен Контрреформации), но этот образец, современный по своему характеру, не определял отношение православной церкви к другим религиям. Церковь поступала более прагматично, по-византийски, не стремясь осуществлять насильственное обращение или устанавливать конфессиональное единство в масштабах всей империи. Изучив то, что церковные писатели говорили об исламе, Бушкович замечает: православная церковь не разработала терминов и традиций, связанных со священной войной или крестовыми походами против мусульман, ее антиисламская риторика основывалась на необходимости сражаться за веру. Византийские сочинения, направленные против иудаизма, были куда более резкими.

Далее, государственная политика, предусматривавшая сохранение местных религий на подчиненных территориях, была реалистичной. Майкл Ходарковский считает иначе (обращение, по его словам, было «неотъемлемой частью государственной политики»), но признает, что усилия по обращению редко где были успешными и обычно уравновешивались прагматичной терпимостью, особенно в приграничье. После взятия Казани русские власти конфисковали собственность мусульманских религиозных организаций и «христианизировали» центр города, поощряли обращение в православие, раздавая новокрещеным земли, военные должности, статусные привилегии. Но массового насильственного обращения не было. То же самое происходило в Сибири – Валери Кивельсон называет это «христианизацией без обращения»: захватывались земли, строились церкви, прославляющие правление христианского царя. Шла «христианизация земли и ландшафта способами, которые необязательно подразумевали обращение языческого населения». Часто крещение совершалось лишь для видимости, весь процесс определялся инструменталистской политикой государства: в приграничных областях, чувствительных к таким вопросам, воеводам приказывали не разжигать возмущение плательщиков ясака злоупотреблениями, взяточничеством или вмешательством, которое влекли за собой кампании по массовому обращению. В XVII веке Русская православная церковь не слишком активно занимались миссионерством; государственная политика, направленная на сохранение религиозных и культурных различий, обеспечивала империи стабильность.