Ждали мы недолго: вдали, поднимая клубы пыли, замаячил автобус. Сергей положил руку на моё плечо и заговорил быстро, словно боясь, что не успеет сказать что-то самое главное.
— Знаешь, Ириша… За свои сорок пять лет я столько раз начинал свою жизнь заново… И всегда она была какая-то не моя, чужая. А сейчас я, как новорожденный — голенький, совершенно беспомощный, но с какой-то своей собственной жизнью впереди… И ещё… В этой туберкулёзной больнице… Здесь у меня очень близкие люди. Впервые в жизни у меня есть близкие люди. Это так ново для меня, что…
Он не договорил. Автобус подошёл и распахнул двери. Надо было прощаться.
Сергей поцеловал одну мою руку, потом другую и крепко меня обнял.
— Вот увидишь, Ирина Дмитриевна, я вернусь сюда дееспособным и здравомыслящим человеком. И Виктор тогда обещал пришить мне жабры, как у Ихтиандра… Я буду работать в твоём отделении и плавать в озере, как акула…
И он улыбнулся так широко и заразительно, что сразу стал похож на самого себя в молодости, того самого Серёжу Лабецкого, которого я так хорошо знала в пору нашей работы на «Скорой помощи».
Он наклонился к самому моему уху, и пропел тихонечко, но, как всегда, очень чисто.
— «Кто сказал, что я сдал? Что мне рук не поднять?»…
Водитель просигналил, поторапливая. Мы обнялись с Натальей, и они оба погрузились в автобус.
Я подождала, пока он скроется за поворотом. Смотрела им вслед и думала:
— А вдруг? А может быть?..
Быстро темнело, и на тусклом небе слабо замерцали звёзды. Стало прохладно, и я поспешила к нашим пятиэтажкам. Бодрой рысью пронеслась мимо вонючего мусоросборника, который у нас вывозится по наитию. В подъезде давно сгнила электропроводка, было так темно, что я наступила на кошку, лежавшую под соседской дверью. Она взвизгнула, и мягкий комок ударился о моё колено.
— Ну, прости, Мурка… Ведь я — не ты… — Сказала я примирительно. — Я в темноте не вижу.
Вслепую вставив ключ в замочную скважину, я открыла скрипучую дверь и вошла в свою квартиру. Ведомственную. Такова, видимо, моя судьба — прожить свой век в ведомственной квартире. Если, конечно, новый начальник не уволит за длинный язык…
А может быть, станет мой Димка знаменитым артистом, разбогатеет и купит мне собственную квартиру… И увезёт меня навсегда из этой тёмной парадной, пропахшей кошками, с отвалившейся, черной от плесени, штукатуркой на стенах.
Как там говорили древние латиняне?
«Dum spiro spero!».
Пока дышу — надеюсь…
Вёшенка
Вёшенка