Лабецкий прикинул на глаз, какой ширины должен быть лоскут, который он собирался оторвать по всей длине простыни. Но едва он с треском надорвал и потянул, разрывая полотнище, стул, словно сам собой, отъехал от закрытой двери, и в палату вошла Наталья.

Лабецкий растерялся, замер с разорванной простынёй на коленях.

— Я так и знала! — С неожиданной ненавистью в голосе произнесла Наташа. — Я так и знала! Чего ты так испугался? Продолжай, продолжай! Хочешь, я тебе помогу? Простынь эту давно списать нужно было на ветошь, её не жалко. Ты продолжай…

Лабецкий не пошевелился. Он сидел, низко наклонив голову, и его бледное синюшное лицо медленно заливал румянец. Так ничего и не ответив Наталье, он опустился на постель и отвернулся к стене.

Наташа подняла с пола и машинально сложила упавшую простынь, повесила её на спинку кровати. Потом вдруг разом успокоилась, присела на стул возле окна и тихо сказала.

— Послушай, Сергей… Ты не знаешь… Я ведь тоже так хотела когда-то… Я пыталась повеситься, но верёвка разорвалась…

Лабецкий не сразу повернулся к ней. Быстро исподтишка взглянул ей в лицо, не слишком поверив в её слова. Но взглянув, понял — это правда.

Наталья в нескольких словах рассказала ему про Алёнку. Теперь он слушал её, широко открыв глаза, боясь пропустить хоть одно слово.

Она потрясла в воздухе своей покалеченной кистью.

— Вот видишь, Господь меня пальцев лишил, чтобы я всегда помнила об этом… Да разве можно забыть? А тогда… Никому не было дела до моих переживаний. Все меня презирали, ненавидели даже. Только одна Ирина… Она меня тогда спасла. И я выжила, как видишь.

Наталья замолчала. Лабецкий тоже молчал. Вздохнув, словно отгоняя от себя воспоминания, она продолжила.

— А тебя… Подумай сам своими затуманенными гордыней мозгами — сколько человек боролись за твою жизнь, дежурили подле тебя ночами, выхаживали тебя! И ты так легко можешь всех предать? И Виктора Николаевича, и Светлану, об Ирине я даже не говорю…

Лабецкий закрыл глаза. Смотреть в лицо Наталье не было сил. Она опять замолчала и молчала долго, грустная, какая-то опустошённая смотрела в окно, за которым была бледная летняя ночь. Лабецкий замер. Он так и лежал с закрытыми глазами на голом матрасе, с которого недавно стащил простынь.

Потом Наташа повернулась к двери.

— Я ухожу, Сергей. Охранять тебя, ставить здесь индивидуальный пост я не буду. Поступай, как знаешь. Но если ты сделаешь то, что задумал, ты уйдёшь из жизни трусом и предателем…

Она постояла ещё немного, держась за ручку двери, и потом добавила совсем тихо, со сдерживаемой тоской.