– И не говори, погодочка непролазная.

– Ничего, весна скоро.

– Ну, прощай.

– Прощай.

«Увидимся…» – говорил.

Разошлись.

После праздника тихо становится в комнатах, часы громче тикают, по-пустому, и шаги хозяйские слышнее. Все своим чередом, от застолья шумного до усталого звяканья хрусталя. Кран на кухне то льет, то капает. Клонит в сон.

Приятно было Константину Никоноровичу, льстило ему, что сын слышал речи о нем начальника отделения их Пяжева, что с уважением Пяжев о нем говорил. «А на пенсию собирался сдать… – размышлял победительно Любушкин. – Пяжев сволочь порядочная, лицемер и скотина, дело запорет. Но уж тут ничего не поделаешь. А что сын услышал – приятно». Да и все вспоминали о Константине Никаноровиче только хорошее. И вот так, подводя итог, найдется, бывает, что и хорошее вспомнить о нас. Это только прижизненно конкуренция. А когда ее нет…

Но не только это одно, проводив гостей своих, из парадных туфлей с облегчением вставив ноги уставшие в домашние тапочки, думал. «Это надо же как бывает? И мечтать-то не мог, что увижу…» И в самом деле, как-то странно было все это. Да. Конечно, человек принимает странности по мере их данности. Вынужден. Но, однако, когда ты знаешь, что умер, только что стоял среди остальных свидетелей в крематории, а все-таки еще здесь, то хотя как данность и принимаешь, а еще привыкнуть к этому нужно и в себе самом по полочкам разложить… И никак не мог Константин Никанорович, отойдя от мытарств трехдневных, с кончиной собственной связанных, уяснить в себе самом с ним произошедшую неизменность. Умываясь, обдумывал, уместить старался в привычках жизненных то чудесное, что случилось… Причину искал.

Сын лег спать. И слышал Любушкин через приоткрытую створку, не заходя, что сын его плакал.

Жена же, по привычке, годами замеренной, все прибрав, протерев помытый хрусталь, села в кухне. Константин Никанорович вошел к ней, уже умывшись, в своем длинном турецком халате. Сел, помолчал, с удовольствием озирая наставший порядок, сказал вопросительно:

– Как-то странно, Маша, все это?..

Мария Андреевна пожала плечами.

– Нет, Маша, странно, что ты ни говори, – продолжал рассуждения свои вслух Константин Никанорович. – Ведь пойми, умер я, а сижу тут как ни в чем не бывало…

– А я в детстве, Костя, мечтала, – отвечала жена ему, – посмотреть, как умру. Знаешь, лягу, зажмурюсь: представлю, что умерла, от обиды какой-нибудь. Всех обидчиков наказать хотела, что умерла. И лежу, представляю…

Константин Никанорович понимал. Он и сам, бывало, так, грешным делом, потому что какая еще радость человеку от смерти его после смерти? Человек – натура способная даже смертью своею в воображении обидчикам отомстить, но нет смысла, если не увидишь, как пожалеют они. И все же, отвечал он Марии Андреевне с улыбкой насмешливой превосходства…