В день второй было все как на первой неделе отпуска где-то на море.

Море, солнце, разноцветные рыбы в синих волнах, белый-белый мягкий песок. И не жарко, не холодно. Тут какой-то баланс у погоды создан, преднамеренно, видимо, найден был для удобства мертвого человека.

Вода горячая и холодная, номер отличался удобствами и балконом, конечно же, с видом на бесконечное море. Фрукты, ягоды, рыбы копченые, пиво, раки, чурчхела и пахлава… Шведский стол с утра накрыт был для него одного… Сыры… Он при жизни однажды был с женой в Турции… Мармарис город был! Вот и вспомнил…

Только был он там, в этом раю, один, нет, павлины, конечно же, и фламинго, канарейки, попугаи, сирины и сирены, тигры, львы и чайки, питоны, собаки, волки, шакалы, койоты, коты, все животные, насекомые нашего Господа были в этом раю, каждой твари по паре, и каждая к каждой беззлобная, размягченная, и не ели там муравьев муравьеды.

Ну а вечером опять много звезд… Ах, как было много звезд в рае этом! Пахло лаврами, пахло циннией, но прозрачно как-то все и невзрачно…

Стало скучно Михаил Петровичу, он не помнил, в который день. Стало скучно. И чего-то в этом раю… (Мы говорили, в каждом раю человеку смертному чего-то, да не хватает.)

Так, однажды вышел он в шесть часов, пошел к морю. Занимался, или лучше «брезжил»? – ладно, брезжил рассвет, ни бутылки на этом необитаемом человечеством берегу, ни осколочка изумрудного – ничего! Никого! ни чека. Ничего! понимаете его? Ничего! Никого! Это Крузо Робинзон знал, что там, где-то, пусть далеко, в этом море есть корабли, так сказать, пираты, спасательные шлюпки, ковчеги, материки, города, населенные пункты. Ну а здесь, у него в раю, – ни следа, ни намека нет, так сказать, на Пятницу, понедельник, вторник, и черта на асфальте белая, его от прежнего отделившая, здесь у моря с небом смыкается, бесконечная. Чайки ходят по берегу, белые, толстые, только чайки эти, павлины эти, тигры, львы, бегемоты беззлобные, крокодилы в лиманах – и все они по парам, а у него – ничего, никого…

И была, оказалось, самым страшным грехом его грешная память.

На восьмой райский день перестал с аппетитом есть он плоды райские, удивляться им, пить нектары и вина, подумал так из рая этого – голоданием умереть. Объявил голодовку. Много дней, а может быть, век голодал, он засовывал руку в пасть удивленному льву, наступал на гадюк, он давил себе прямо в рот яд из кобры.

Ничего! Ничего… никого… Да убейте же, сволочи, отпустите же человека?!

Стали звери его не то чтобы сторониться, но как-то мимо, сквозь его проходить, и заметил он, что все эти звери едят-таки… да, едят! Едят-таки эти звери друг друга, но безболезненно, как-то, что ли… как облака, становились здесь звери друг другом.