На девятый день, или через тысячи лет, пошел наш Михаил Петрович искать из рая выход, калитку, кто ее, проклятую, охраняет, но никто не охранял, и не было и ворот у этого рая. Только море, звери лохматые, гладкие, маленькие, огромные, насекомые, белый песок, и море, как уже сказали мы – море с небом.
И тогда он поплыл, плыл и плыл, отдаляя с каждым гребком берег видимый и ненавидимый. Разделяя их, раздоляя.
Плыл сперва взбешенный из рая этого, бил по волнам, а они – всего только рябь, текущая, безмятежная. Уставал, лежал на спине (это папа его так учил), а потом опять плыл и плыл, к горизонту черты разделительной, что казалась ему спасением от бездонной вечности пустоты.
Сосед сказал, померла. Я не верю. Ф.М. Булкин
Ввечеру
Ввечеру
И по осени, дымной просинью, по ковру сгоревшему, но домой. Ф.М. Булкин
Ввечеру после застолья печального расходились усталые, крепко выпивши, гости. Старички, молодежь. Сам покойник, Константин Никанорович Любушкин, провожал. Раскрасневшийся, пьяненький, как всегда, довольный прошедшим ужином, речами произнесенными, стоял, улыбаясь приветливо, собравшимся, упершись привычно об угол шкафа прихожего. Сын его подавал пальто.
– Вы держитесь, Константин Никанорович…
– Ничего-ничего. Я держусь.
– Ну, ты, Костя крепись, крепись… все там будем.
– Ничего, – кивал. – Я креплюсь.
– Горе, Костя… горе такое, господи… все не верится.
– Да уж тут уж что? Верь не верь. Осторожней на улице. Скользко.