Йокинен. Здесь, наверное, подходящее место. Вы читали раньше эту тетрадь?

Закирова. Пока нет.

КОЖЕМЯКИНА. Но мы представляем, что в ней написано.

Йокинен. Алина, вы знаете, почему ваш отец писал эти тексты?

Закирова. М-м-м… Видимо, чтобы зафиксировать свои… видения. Он записывал то, что с ним происходило.

Йокинен. Вы знали о его видениях? Ваш отец не скрывал их от близких? Я заметила, что первая запись сделана в январе 2019 года. Полтора года назад.

Закирова. М-м-м…

Алина Закирова: я много и нелепо мычала. Не могла же я просто взять и рассказать неподготовленному постороннему человеку про ПЛП и тому подобное? С другой стороны, я боялась что-то утаивать от работницы органов. Пусть даже органы финские. Кожемякина этого не понимает, она не жила в РФ.

Йокинен. Он обращался за медицинской помощью?

Закирова. М-м-м…

Йокинен. Хорошо, простите, это слишком личный вопрос. Я спрошу по-другому. На ваш взгляд, ваш отец считал свои видения симптомом психического заболевания? Или он относился к ним как-то иначе?

Закирова. М-м-м…

Кожемякина. Он относился к ним иначе. Это вообще долгая история. Но почему… Miten niin? Onko sinullakin ollut?

Услышав это, Йокинен вздрогнула и завертела головой, как будто звуки финского языка отдёрнули какую-то штору, за которой она пряталась. (Во всяком случае, Закировой так показалось.)

Закирова (Кожемякиной). Что ты сказала?

Кожемякина. Я спросила, почему она спрашивает. Может, у неё тоже была наводка? Извини, что я по-фински. It feels so fucking weird…[39] В смысле, вы же с Лоттой на “вы” говорите. Мне так странно говорить “вы” другой финке.