— Да, это помню по собственному детству, — сказал папà, не переставая похлопывать стеком по ладони. — Наклонитесь, отче.

— Что? — переспросил отец Жан.

— Мне всегда хотелось отхлестать священника в отместку за все побои, полученные в детстве от иезуитов, — сказал папà. — Наклонитесь, отче. И поднимите сутану.

— Я — священнослужитель, сударь. Это возмутительно!

— Нет, возмутительно, что я слепо впустил вас в мой дом учить моих детей, и все это время… сколько, отче, уже больше года? все это время вы пользовались своим положением, чтобы шпионить за моей семьей, выпытывали моих слуг, жителей деревни… Да, отче, я слышал и об этом. И мне давно следовало положить этому конец. Теперь я узнал, что вы еще и бьете моих детей. Я вам такого права не давал.

— Всегда считалось, что дисциплина — первейший долг воспитателя и священнослужителя, — сказал отец Жан.

— Совершенно верно. Нагнитесь, священнослужитель.

— Сударь, прошу вас!

— Сию минуту! И поднимите сутану. Я желаю, чтобы вы подставили мне вашу голую задницу, как моя дочь была вынуждена подставлять вам свою!

— Вы с ума сошли, сударь! Уверяю вас, я доложу об этом в следующем письме к мадам и к епископу.

— Отлично, отче, я рад, что вам наконец хватило смелости признаться. Теперь, надеюсь, вы примете наказание как мужчина. Как сам Иисус Христос.

Секундой позже я услышала резкий свист умелого папина стека и удар по телу.

— Ой! — вскрикнул отец Жан. — Ой! — Новый удар. — Ой!

Папà наносил равномерные, ритмичные удары, один громче другого: хлоп, хлоп, хлоп.

— Ой-ой-ой! — вопил священник. Я всхлипывала при каждом ударе и странным образом жалела священника, знала ведь, как это больно.

Я убежала прежде, чем отец Жан и папà вышли из кабинета. Позднее мы с Того пробрались вниз и смотрели, как он уезжал, в восторге от того, что ненавистные уроки, к которым мы оба не имели ни малейшей склонности, наконец закончились. Мы вышли во двор, как раз когда шофер Мишель открыл священнику дверцу «ситроена». Отец Жан, тихонько постанывая, осторожно сел на заднее сиденье, ему явно было больно. Под конец он обернулся и увидел нас. Малыш Тото поднял руку и помахал ему. Очень добросердечный мальчик. Блекло-голубые глаза отца Жана под почти белыми ресницами покраснели и слезились, и я поняла, что он плакал от папина битья. Меня не удивило, что отец Жан плакса. Он оставил жест Тото без внимания, поднял дрожащий палец и ткнул им в мою сторону.

— Ах ты… — профырчал он. И потыкал пальцем. — Ах ты!!

4

4

Переписка между поверенными мамà и папà тянулась несколько месяцев. На письменном столе папà росла стопка писем и юридических документов, ежедневно доставляемых по почте. Ходатайства подавались в суды, проводились слушания, и папà чаще ездил в Париж. Мы были всего лишь детьми и ничего не понимали, но по рассеянности папà и его частым сердитым тирадам по адресу мамà — особенно когда он пил, а пил папà практически постоянно, — знали только одно: что-то было чрезвычайно скверно.