— Да, я знаю, папà. Я приеду домой на Рождество?

— Конечно, но не в этом году. В этом году ты проведешь Рождество с матерью. Впервые мы в Ле-Прьёре встретим Рождество без тебя. Но Нанисса упаковала твои подарки. — Папà наклонился ко мне. — Пора садиться в вагон, Мари-Бланш. До свидания, малышка. — Он расцеловал меня в обе щеки.

— До свидания, папочка.

Я на прощание поцеловала Тото. Он был еще слишком мал, чтобы расстраиваться из-за отъезда сестры, но на лице его было огорченное выражение. Думаю, он расстроился больше из-за того, что Луиза оставляет его на целый день.

— До свидания, братик. Позаботься о папà и Наниссе, пока меня нет.

Мы с Луизой поднялись в вагон, я села у окна и махала отцу и брату, когда поезд отходил от перрона. Махала, пока они не исчезли из виду. Потом прислонилась к спинке сиденья, нервная и взволнованная предстоящим приключением, и смотрела, как край моего раннего детства уходит прочь — просторные заснеженные поля, высокие луга и волны холмов, испещренные точками пасущегося скота. А посреди всего этого текла река Сена, исток которой находился недалеко от городка; набирая силу, она, как и я, устремлялась к Парижу.

2

2

Падал легкий снежок, когда наш поезд въехал в город. Было 19 декабря 1928 года, двенадцать дней назад мне исполнилось восемь. Никогда прежде я не видела предрождественский Париж, но представьте себе маленькую девочку, приезжающую поездом из провинции в этот волшебный город, когда на серые здания падает белый снег, как в сказке. Не уверена, чтобы я когда-нибудь в жизни волновалась больше, чем в тот день. Конечно, нервничала я и оттого, что снова увижу мамà, но дети всегда искренне верят и надеются, что родители не могут причинить им зла, и ждут, что все будет хорошо и все будут счастливы. Я знала, мамà яростно боролась с папà за опеку надо мной, а это уж по меньшей мере означало, что она наверняка любит меня и желает, чтобы я была с нею.

Но как раз сейчас, когда поезд приближался к Лионскому вокзалу, я вдруг почувствовала ужасную тревогу оттого, что покину свою любимую гувернантку Луизу. Кроме коротких выходных с мамà и дядей Пьером, я почти не разлучалась с нею все восемь лет жизни. И теперь расплакалась, зарывшись лицом в ее пышную грудь, которая кормила меня и утешала. Луиза была бургундская крестьянка, статная и пригожая. Я часто думала о ней все эти годы и спрашивала себя, что с нею сталось, когда она перестала работать у папà. Какая странная профессия — кормилица, а затем гувернантка, сперва вскармливать чужих детей, а затем растить их, создавая атмосферу огромной близости, когда невольно возникает ощущение, что это твои родные дети. Луиза потрепала меня по голове, как делала всегда, с младенчества, и прижала к себе.