Он рассмеялся и ответил:

— Во-первых, Мари-Бланш, ты должна звать меня дядя Пьер, а не сударь, я теперь твой отчим. Понятно?

— Да, сударь, — ответила я и тотчас поправилась: — Да, дядя Пьер. Но где же ваша другая рука?

— Я потерял ее на войне, малышка, — мягко сказал он.

— Потеряли? А где?

— В небе над Уазой, дитя мое.

— Как же вы могли потерять ее в небе, дядя Пьер? — спросила я, пытаясь представить себе, как его рука сама по себе уплывает прочь на облаке. Я была еще недостаточно большая и не понимала, что такое война или ампутация конечности. — Почему вы ее не нашли? Разве вам без нее хорошо?

Он засмеялся:

— Ах, малышка, сколько у тебя вопросов! Да, порой мне ее недостает. Особенно когда надо завязать шнурки. Ты когда-нибудь пробовала завязать шнурки одной рукой?

Секунду я обдумывала этот непостижимый вопрос.

— Я вообще не умею завязывать шнурки, дядя Пьер. Их всегда завязывает моя няня Луиза.

Он опять засмеялся:

— Ну, я тебя научу, дитя. Как завязывать шнурки одной рукой, весьма полезное умение. А когда ты немножко подрастешь, расскажу, как я потерял руку в небе.

Утром моего отъезда из Ванве папà и Тото вместе со мной и Луизой поехали в автомобиле на вокзал в Шатийон-сюр-Сен. Луиза проводит меня на поезде до Парижа, ведь я еще слишком мала, чтобы путешествовать в одиночку. Мамà встретит меня на вокзале, а Луиза полуденным поездом вернется домой. До Рождества оставалось всего несколько дней, деревья стояли голые, небо серое и низкое, поля укрыты снегом, типичный пасмурный зимний день в Бургундии.

— Будешь писать нам каждую неделю, да, доченька? — спросил папà.

— Да, папà, конечно, каждую неделю, — ответила я.

— И не станешь поддаваться на выпады матери против меня?

— Нет, папà, — неуверенно сказала я, потому что не вполне поняла его слова. — Не стану.

На вокзале шофер Мишель остался в машине, а папà, держа за руку Тото, проводил меня и Луизу на перрон; за нами носильщик вез на тележке мой багаж.

— Тебе разрешат иногда ездить домой на выходные и проводить с нами праздники, Мари-Бланш.