— Тогда ложись спать и высыпайся. Спокойной ночи, дурачок.

— Юр, подожди!

Звонок оборвался, и вместе с ним оборвалась вереница тяжёлых мыслей.

***

Тору решил продолжить Юрин дневник. В его жизни не происходило ничего яркого, но он всё равно почти каждый день вписывал в блокнот хотя бы несколько предложений. Отмечал он, в основном, внутреннее состояние, часто ограничиваясь короткими: «Грустно. Скучно. По-прежнему», «Одному всё больше невыносимо». Тору казалось, что идеей продолжить чужие мысли он испортил всё, что было написано раньше. Однако пролог Юры, в котором он назвал дневник «Их историей», отчётливо давал на это разрешение. Если в блокноте действительно была написана их история, то почему он не мог дописать её до точки? До самого конца и последнего вздоха.

«Давай не забудем друг друга», — уже сейчас Тору был уверен в том, что не сможет забыть связавшие их моменты.

Но если он продолжит в том же духе, то блокнота ни за что не хватит! Юра писал только о самом важном, а Тору тратил страницы на всякие глупости, теряя саму идею дневника. Разве их история, начавшаяся ещё в юности и до сих пор тянущаяся сквозь время и города, могла состоять из такой бессмыслицы? Однако что-то, исходящее из самой глубины души, подсказывало Тору, что он всё делает правильно.

«Ничего не происходит. Всё прошлое счастье кажется каким-то фальшивым. Неприятно писать это среди страниц, где Юра стойко переживал смерть отца и, — Тору обильно зачеркнул написанное чёрной пастой, — но я напишу. Потому что мои мысли тоже часть нашей истории».

Своё состояние Тору мог отличить от последней депрессии. То, что происходило сейчас, больше было похоже на скуку или подходящую к пику апатию. Ему ни в коем случае не хотелось умереть — особенно: нарушить данное Юре обещание — и при этом ничего не хотелось делать. Просто ничего — его жизнь превратилась в кардиографическую изолинию.

Пока в одну из ночей Тору не оказался в до боли знакомом месте.

Он несколько раз оглянулся, зажмурился и снова открыл глаза. Пейзаж оставался по-прежнему неизменным. Дримленд. Этот пейзаж был не чем иным, как давно потерянным Дримлендом.

Несколько минут Тору, не веря своему больному и помутнившемуся восприятию, стоял на месте и рассматривал открывшиеся виды: всё выглядело точно так же, как много лет назад: виднеющиеся из-за горизонта горы, голубое небо с редкими перьевыми облаками и поблескивающий вдалеке ручей. Тот самый, вдоль которого они с Юмэ на велосипедах ехали посмотреть на ночное небо.

Тору упал на колени и плавно пропустил между пальцев мягкую зелёную траву. Кожу обволокла утренняя роса, он приник к земле щекой и почувствовал, как на лице распустилась улыбка. Родная земля. Родная трава. Родной и самый близкий Дримленд.