Про то, что между блюдечками положено было все это время сновать карманным машинкам, думаю, и говорить не стоит.

Над кашей я впервые замечаю и обновление другого ритуала, хотя сначала по известной материнской доверчивости приняла было потянувшееся ко мне Самсье лицо за признак небывалого к каше аппетита. Надо же, думаю, только что зажевал ложечку, а уже тянется, и обрадованно пихнула опять полную в рот. На том конце провода послание приняли, расписались, но почему-то продолжали томительно дозваниваться. Лицо тянулось настойчиво, и тут меня, по известной материнской находчивости, осенило: поцеловать! Это он тянется, чтобы поцеловали, потому что я сказала, какой он молодец, как хорошо кушает. Только раньше при слове «молодец» Самс принимался, подученный несдержанной мамой, хлопать самому себе. Теперь же он немо и неумолимо тянется всем собой, стоит услышать одобрительный тон.

Муж стесняется целовать и сначала легонько бодает Самса в лоб, и тот тянется перецеловываться ко мне, хотя не мог не понять этот тайный, и тоже ритуальный, язык любви, которому он научился не у мужа, а у своей прабабушки. Это прабабушка виновата в том, что Самс, разглядев на горке милую девочку, клонится приветливо ее боднуть. Он думает, так принято. Ничего, Питер Пэн так и вовсе называл поцелуем наперсток.

«Мягкую маму, – воркую я, заговаривая Самсье подсознательное, – садись на мягкую маму», и он удобно, как во флипе на космодром, устраивается на моих ногах, свернутых турецким кренделем, а я уже раскрываю перед нами книжку. «Мама мягкая, мама удобная», – забрасываю я Самса беспроводными телеграммами, которые хочу чтоб развернул когда-нибудь и вспомнил меня такой. Это ритуальное творение детства вышло мне боком вчера, когда Самсу приспичило самостоятельно выбрать себе что-нибудь новенькое с полки малышовой прозы, самые короткие образцы которой нам еще бывают великоваты, – картинно поерзав, он удобно устраивался на мне каждые полминуты: бросок к шкафу – новая книга – мягкая мама – первая же из открывшихся страниц – все, не то, снова бросок. Я взмолилась, что не могу читать ему с такой скоростью, и трепетала, что муж решит, будто я опять набрала обнов в букинистическом – по выросшей на столике стопке.

Как долго нам не давалось слово «да», зато как ловко прижилось слово «нет» – короткое «ньне» с показным наклоном головы, которое и муж превосходно научился выговаривать по-Самсьи. Это такое выговаривание, которое пресекает мамины надежды извернуться и как-нибудь втюхать то, что Самсом уже отправлено в бан. Это «ньне» ритуальное, односложный слоган самоопределения личности, и его хватает, чтобы завести с Самсом долгую беседу: «Ну, будем кашку кушать?» – «Ньне!» – «А будем машинки гонять?» – «Ньне!» Все равно, что ты спросишь, он будет делать вид, что сначала подумает, но откажет со всей определенностью и вскоре непритворно разулыбается. Его веселит сама возможность сказать миру «ньне».