– Узнать про семинар. У Николая Степановича в это время должен проходить в зеркальном зале семинар. Его там не было. Пришла узнать, печатать ли объявление о переносе…

– Следующий! – командует чекист за столом. – Фамилия, имя, отчество, социальное положение, цель пребывания…

– Могу идти? – кусая пересохшие губы, спрашивает Анна.

– Не можете. На Гороховой во всем разберутся.

На Гороховой… На Гороховой, 2. В ЧК. Страшнее адреса в нынешнем Петрограде не придумать. Ее повезут на Гороховую. Она арестована. И с Гороховой может не выйти. Мало ли таких историй она слышала за последнее время! Кирилл ее не спасет. Просто потому, что не узнает, что она арестована. Он уехал. Не сказал куда и как надолго. Когда вернется, может быть уже поздно. Ее могут уже расстрелять. Если он вообще захочет спасать. Не скажет «на войне как на войне», как про инженера в пенсне на дороге из Севастополя.

До вечера всех держат в душном предбаннике, впуская в него всё новых и новых поэтов и обитателей ДИСКа и никого не выпуская.

Ни еды. Ни воды. Муся от духоты и голода уже падала в обморок, Вова Познер и его приятель Лёва Лунц едва успели ее подхватить. Студисты требуют врача, открыть дверь, Мусю выпустить. Чекисты не слышат. Водой из казенного графина на лицо плеснули, на том и закончилось.

Анна тоже бы упала в обморок. В другой старой жизни непременно бы упала в обморок. Но ей нельзя. У нее две девочки и Леонид Кириллович дома одни. И неизвестно, когда вернется Кирилл. Две девочки и прикованный к инвалидному креслу старик. Одни они не справятся.

Ночью, когда жизнь в ДИСКе чуть стихает, их строем ведут по коридорам и переходам этого странного дома. Слева и справа солдаты с винтовками, не убежишь. Да и куда теперь бежать? Она бежала так долго, что бежать больше некуда.

Выводят во двор. Только вчера у Добужинского видела рисунок этого двора для второго номера журнала и думала, как это красиво – точно и графично. Теперь никакой красоты. Посередине двора грузовик с задвинутыми решетками. В него набивают всех, кого задержали в предбаннике Гумилёва.

– Вы везете будущее российской словесности! – кричит Коля Минц. – Не убейте всю советскую поэзию разом!

Она – советская поэзия?!

Если их, случайно зашедших в жилище к Гумилёву, везут на Гороховую, то где же сам Николай Степанович? Что ему вменяют?

Студийцы даже в такой тесноте строят планы. Будто сами на свободе, будто их отпустили. Решают, кого просить за Гумилёва, где ходатайствовать.

– Коллективное поручительство писать! – шумит Вагинов.

– Идти к Горькому, пусть пишет Ленину! – Сестры Наппельбаум всегда решительны.