Все последние месяцы Анну мучает именно этот стыд. Стыд ненужности Кириллу. Стыд, что она не единственная, что были до нее и будут после. Что она всего лишь «одна из».

– Чего ухмыляешься? Баб других простить ему не можешь? – Рыжая раскуривает плотно набитую самокрутку. – Или не можешь понять, как я прощала?

– Понять не могу, отчего революция в одном списке с другими женщинами. Вы же сама…

– «Рыжая бестия революции», хочешь сказать? Да, это я! – Она гордо вскидывает рыжую голову. – Да только… – И так же спокойно, как о резолюциях заседаний: – Только будь он на той стороне, и на ту сторону пошла бы!

Бестия революции пошла бы на другую сторону, будь ее комиссар не красным, а белым?!

– Только я тебе этого не говорила! Поняла?

Анна послушно кивает.

– Не то всю твою буржуйскую родню и три года в логове врага в белогвардейской оккупации тебе припомнят!

Рыжая предала бы свою идею ради Кирилла?! А он? Предал бы он? Или перед вечностью все идеи равны? Выбор той или иной лишь воля случая, исторической необходимости, а предать любовь – преступно для любой вечности? Тысячелетия спустя никто, кроме историков, не помнит идейные различия Августа и Антония, но помнят жертвенность Клеопатры. Не политике одного из них себя пожертвовала – любви. И эта Рыжая такая.

А она, Анна? Какая она?

Рыжей достался сын. О котором просила она, Анна. Ей – Кирилл. Такой, как он есть. Красивый, даже с этой ужасной бритой головой, зачем он только продолжает брить голову, когда тиф давно прошел! Анна спрашивала, машет головой: «Отстань! Так быстрее! Протер череп платком и можно бежать!» Нелепый в своей вере в революцию. Нежный. Жестокий. Любимый. Пугающий. Жаждущий власти. И идиотически верящий в идею, в которую, и слепому видно, верить нельзя. Порой Анне кажется, что Кирилл счастлив не с ней, и не когда-то прежде с Рыжей, и не с какой-то другой возлюбленной, а только с пьянящим, будоражащим, возбуждающим мороком власти. Что и в постели он с властью. А не с ней.

В одну из ночей Анна выскальзывает на кухню, прихватив со стола перо и бумагу.

Шаль на плечах. Серость то ли ночи, то ли рассвета. Котенок, теперь тоже Антипка, Антип Третий, принесенный девочками с улицы и прижившийся в их доме – Леонид Кириллович не позволил прогонять, – трется у ее ног.

И строки. Строки, которых с самого рождения Иры в себе найти не может… Не могла.

Строки. Бегущие быстрее, чем она успевает записать.