В перерыве заседания Рыжая выходит из Голубой гостиной, ругает простую женщину в тулупе поверх телогрейки, которая сует Рыжей в руки замотанный в одеяльце орущий комочек. Такой же рыжий, что бросается в глаза, стоит уголок одеяла с лица младенца поднять.

– Где здесь можно без лишних глаз сына покормить?

Анна ведет рыжую комиссаршу Ларису в пустующую многоугольную комнату Мандельштама. Уехавший Осип Эмильевич так и не вернулся, теперь в перерывах между занятиями здесь толпятся молодые поэты, с буржуйкой, которая никак не поддавалась Мандельштаму, они отлично справляются, в комнате тепло, а сами поэты пока на семинаре Лозинского.

Пока Рыжая распеленывает ребенка, внутри Анны что-то обрывается. Неужели это сын Кирилла?!

И лишь когда комиссарша, достав из кожаной тужурки свою пышную грудь, сует орущему младенцу большой желтый сосок, мозги Анны после испуга становятся на место. И она, женщина, родившая троих детей, может в уме посчитать. Что сосущему младенцу на вид месяц, не больше. Значит, зачат он был где-то в прошлом апреле. А в том апреле Кирилл был в Крыму: в конце марта он явился с ревизией в КрымОХРИС и стучал в комнату няньки в домике для прислуги, а в апреле ехал от Симферополя до Ростова, заносил ее, тифозную, и девочек в вагон поезда, останавливал поезд, привозил к ней врача…

А Рыжая? Рыжая была здесь, в Петрограде.

Рыжая родила от другого. От предисполкома Васюнина. В ДИСКе все об этом говорят, только Анна раньше к сплетням не прислушивалась. Но теперь она думает не о сыне Рыжей, не о предисполкома, а о том, почему она так страшно – страшнее, чем оставшись одна с двумя девочками, мокрым Саввой и Антипом на ялтинской пристани, – так чудовищно испугалась, что у Кирилла может быть сын? Не ее сын.

Рыжая права?

Карты, странные небесные и настольные карты той нелепой прорицательницы с желтой птицей, а ныне в красной косынке, спутали в тот день их желания.

Перемешали.

И дали каждой не то, что, им казалось, они просили у мироздания.

Рыжей – сына.

Ей, Анне, комиссара, которого тогда, в сентябре семнадцатого, она презирала всеми силами, на какие была только способна. И без которого не может жить теперь.

Рыжая Лариса, докормив ребенка, сует его в руки мамки:

– Иди-иди! Нечего меня здесь дискредитировать! – Пряча налитую грудь обратно под рубашку, будто продолжает давно начатый разговор: – А потом прижмет к себе, и всё… Готова простить ему и стыд собственной ему ненужности, и всех других баб, и революцию, которая ему всех баб, вместе взятых, важнее…

«Стыд собственной ненужности».